A word of prayer

Холодно, ужасно холодно и пол жесткий, скользкий, пахнет хлоркой. Джиена трясет, Джиена бьет дрожь, ему кажется, что если бы не это убогое-пустое тело, то его бы по инерции швыряло по всему полу. - Что теперь с ним делать? - Ты точно уверен, что он знает? - Но он же прошел тест… До Джиена доносятся обрывки слов, которые вытягиваются и трещат, словно старая виниловая пластинка. Из всего, что Джиен должен помнить – это именно виниловая пластинка. Он не знает что это, он не знает как это работает, какой это механизм: биологический или изотерический. Если это все же механизм, а по ощущением Джиен уверен в этом больше, то лучше бы он был изотерическим. - У него красная кровь, значит он точно должен знать что-то! Голоса замирают в дали. Джиен где-то теряет второго. Он ничего не может понять, яркий голубовато-зеленый свет режет глаза. Глаза слезятся, а во рту все чешется и привкус такой приторно-сладкий, как будто рецепторы решили пошутить, и мясо себе подобных стало даже вкусным. Паразит. Он превращается в паразита. Нужно бежать… бежать, как можно быстрей. Но литая капсула не дает даже пошевелиться. - Чего он смеется? Джиену щекотно и он скалится. Скалится, шипит и сквернословит, но все же смеется. Подключенные к нему датчики жужжат и продирают своими импульсами каждую клеточку в поисках информации. У Джиена ненормальная эрекция, кажется один из импульсов задевает что-то такое, от чего твердеет. В свете сине-зеленых ламп у Джиена блестит выступившая смазка, у него все зудит, а в голове что-то так давит, что невозможно даже дышать. Нужно бежать, быстрей… бежать. Джиена бьют металлическим жезлом по ребрам, потому что в его голове нет не единого нужного слова, кроме виниловой пластинки. Начерта она нужна - никто не знает, но она все же есть, и это бесит лабораторных патрульных. - По-моему, он готов. - Дай мальчику разрядку, если переборщим и с ним, то сам потом будешь чистить все контакты электродов от его мозгов. - Ты слышал приказ? Выполняй. Джиену вводят подкожно что-то липкое. Он чувствует как это «что-то», расползается у него под кожей и тащится вверх по руке. Если бы он мог, он бы оторвал себе руку. Но нет сил даже шевелиться. Только зрачки панически бегают из стороны в сторону. Впервые за все время прибывания здесь – мигает лампочка. Точнее свет просто вырубают на несколько самых коротких секунд, а потом снова включают. Будто ничего и не было. Это липкое добралось до лица и теперь прилипло под кожей у самого глаза. Еще какой-то сантиметр - и «оно» доберется до зрачка. Джиен пытается посмотреть вверх, но его опережают. «Что-то», «оно», «липкое», включает в голове какой-то механизм, и вокруг Джиена множество слов. Тех самых, которые все ищут, которые требуются от него. Они пролетают быстрее скорости света, и Джиен только и может открывать и закрывать рот, пытаясь поймать хоть что-то. - Две тысячи восемь ноль три… - шепчет Джиен. Перед глазами сменяется одна за одной все его прошлые жизни, прошлые воплощения, все его старые, отработавшие свое гены. Последняя картинка слишком четко встает перед глазами. Он – черная дева, нагая и безоружная. Она падает ниц пред сестрой, ни слова не говоря о прощении, ни слова не говоря о награде, ни слова не говоря о себе. Она просит за мальчика, сладкоголосого, она говорит о благословении, она говорит о нем. Сестра, в ее семи украшениях, стоит неподвижно и безмолвно. Он черная дева, он плачет за все свои облики и согрешения людские. Он черная дева в балахоне на нагое тело, с высушенным лицом и босыми ногами. Он смотрит, как разрушается этот мир. Когда Джиен просыпается весь в холодном поту, то сразу же ищет руку Сынри. Он смотрит в его безмятежное лицо и думает о том, что поставит остановку сердца на пять секунд больше. А еще он жалеет, что полностью не может себя сделать механическим. Как Сынри.