изумрудный холм

Ода моим бедрам. Я все еще хочу, чтобы ты целовал их - без тебя они так одиноки.

Слишком много в Вас гордости, моя дорогая. Царственной. Неукротимой. Ломать мне Вас не хотелось. Хотелось чтоб вы лежали передо мной. Распластанная. Дрожащая от страсти. Артур Хейли «Отель»

Ornella. ♬ ATB - Desperate Religion (Integra chill mix).

Моя голова лежит на подушке. Тело на кровати в моей спальне. След страшного сна, разбудившего десять минут назад, до сих пор витает под потолком, как маленькое бледное привидение. Распахнутые окна пропускают ледяной ветер с моря, но встать и закрыть их нет сил. На мгновение мне показалось напрасным решение отправить Гарольда спать в гостиную этой ночью — с ним было бы спокойнее. Мы вернулись сегодня вечером с острова и сразу легли, не ужиная, лишь приняв короткий душ и сухо пожелав друг другу доброй ночи. Хорошо, что нас никто не видел — говорить с кем-то было выше моих сил. Я жутко устала. Подумать только: там, на Сицилии, он дважды признался мне в своих чувствах, а я даже не нашлась, что ему ответить. Чудовищная бестактность. Открываю глаза, уставившись в пустоту перед собой. Я не видела себя в его жизни, но теперь совершенно не представляю, что делать со всем этим клубком. Ведь Гарри ведёт себя так, будто хочет попытаться построить со мной отношения. А я не знаю, нужно ли это мне. В момент, когда я только становлюсь на ноги, лучшим выходом было бы оставить все, как есть. Он уедет домой, вернётся в привычную среду и томление в груди пройдёт. По правде говоря, я не знаю, насколько правильными являются подобные размышления. Потому что уважаю Гарольда и не думаю, что он мог бы позволить себе говорить о любви, чтобы утешить меня или подбодрить. Это дикость даже для такого отзывчивого парня, как он. Я верила, что чувства могли зародиться на фоне всего, через что мы прошли этим летом. Вот только стоит ли продолжать — огромная теорема, которую сложно доказать. Готова ли я уехать из Италии? С каждым днем убеждаюсь, что меня здесь никто и ничего не держит. И все же, мне не нравится условие «он увезёт меня». Я что, груз в багажном отделении? Формулировка «я поеду за ним» тоже приторно сводит зубы — я не жена декабриста. Больше всего я боялась запомниться содержанкой, которую пришлось спасать и везти за собой. Такого унижения я бы не позволила ни ему, ни кому-либо другому. Моя семья не давала знак о своём существовании уже довольно долго, что значило лишь одно — им глубоко наплевать, как я себя чувствую и где нахожусь. А навязываться не в моих жизненных правилах. Меня и в самом деле ничего не держало. Но какова будет реакция Энн? Чем я буду там заниматься? И если я еду как турист, смогу ли я отыскать там работу или мне придется обращаться в посольство для оформления дополнительных бумаг? Я ничего не знаю о таких вещах, банальных, повседневных, но важных вещах, которые отнимают много сил и времени. И все же, это важные детали. Я должна понимать, что меня ждет. И чем ближе момент отъезда Гарольда, тем глубже во мне зарождается ощущение, что я не хочу уезжать. Я люблю Италию и хочу остаться здесь, в окружении, близком мне по духу и настроению. Да, я сменю пребывание и уеду из Монкрифф, однако останусь верна себе. А это для меня самое главное. Глубоко выдыхаю. Поднимаюсь с постели, всовывая ноги в тапочки, и медленно иду вслепую по комнате. Аккуратно приоткрываю дверь, стараясь не скрипеть и как можно бесшумнее ступать, чтобы добраться до кухни. Выпиваю один стакан воды из-под крана. Затем второй. Тревога не отступает. Я подхожу к окну, открывая его, жадно глотаю ночной воздух, и закрываю глаза, когда две руки обвивают мой живот сзади, а к спине прижимается тёплый живот. Он здесь. Он рядом. Он со мной. Ненадолго, скоро это ощущение уйдёт, но пока я запоминаю каждое движение наших тел. — Я разбудила? — испуганно провожу ладошкой вдоль руки Гарри от локтя до запястья. — Я не спал. — Мне повезло больше, я уснула. И все равно неспокойно на душе было, подхватилась. — Что тебя тревожит? — Мы, — очевидно жму плечами, поднимая глаза к усыпанному звёздами небу. Обычно в августе начинается звездопад. Я смотрела внимательно, как в детстве, однако ни одна звёздочка не хотела обронить свои искорки на землю. Растения на веранде оплетают горшки с разноцветными рододендронами и гортензиями, свисают под навесом, создавая живую изгородь. Лианы винограда обвивают балки и тянутся к крыше. Обволакивающий приглушенный свет от Луны рассеивается бледным блеском на наших телах, превращая их в мрамор. В воздухе задержался аромат мускатного ореха и ванили — это от Стайлса, в моих духах только цветы и травы. Его запах забил мой нос, гортань и лёгкие. Как бы глубоко ни вдыхала, все равно мало. — А что с нами не так? Раньше было хуже. Сейчас хотя бы не отталкиваешь, — усмехнулся Гарольд, губами прислоняясь к моему затылку. — Прекрати, я говорю о серьёзных вещах. О том, что имеет для меня значение. — Например? — Почему ты не спал? — поддеваю мужскую ладонь снизу, переплетая наши пальцы. Обожаю его запястья. Они кажутся мне такими изящными. Я бы могла рисовать их десятки лет подряд. — О чем ты думал? Только не ври во благо. Скажи правду. Он тяжело вздохнул — чересчур тяжело, чтобы я смогла это проигнорировать. Опустил голову на моё плечо, едва заметно раскачивая меня, как маятник, из стороны в сторону. Сжал мои пальцы в своих, размеренно дыша в шею. — О том, что ты никуда не уедешь, и это разобьет мне сердце. Что хорошо — я смогу написать ещё двадцать альбомов и точно не уйду со сцены. Буду вспоминать о тебе и страдать. Посвящать песни и, закрывая глаза, представлять перед собой. А во всех интервью таинственно улыбаться, когда спросят о человеке, кому написаны те или иные строчки. Может, мы ещё встретимся когда-то. Или нет. Жар распространяется по моей спине. Капли пота стекают одна за другой по позвоночнику. Я чувствую напряжение, исходящее от его тела. Оно начинает казаться таким тяжёлым, словно если свалится сверху, я не удержу и он рухнет наземь. Сердце болит и не мысленно, а физически, сотни иголок вонзаются в тонкую водянистую нить, пропитывая меня кровью и неприятными ощущениями. Болит грудная клетка и дыхание выходит из горла рывками. — Трагично, — хриплю, поворачивая голову в сторону. Прижимаюсь к его щеке и жмурюсь. — Не хочу так. — Дашь нам шанс? — Это же не от меня одной зависит. В мире нет ничего постоянного. Все, что угодно может произойти. Гарольд вдруг обхватил меня обеими руками, выбивая весь воздух. И жизнь вместе с ним, я едва не потеряла сознание. Я, правда, думала, что потеряю сознание. — Скажи, что тебе нужно время. Скажи, что не можешь ответить сейчас. Скажи, что подумаешь. Я буду ждать хоть тридцать лет. Только не оставляй ни с чем, не говори «нет», не прогоняй. Мне нужно хоть что-то. Скажи, что это не последняя наша встреча, не последняя ночь. Ведь не последняя? Я медленно провела по его костяшкам. Развернулась к нему лицом. Глубоко вздохнула. Коснулась мягкой щеки, склоняя голову набок. Ветер подхватил пряди его густых волос и отбросил их на лоб. Как же мне сказать ему? Как сказать…? — Прости меня, пожалуйста. По-моему, я больше ничего к тебе не испытываю. Я не могу пообещать то, чего не сдержу. Тёмные без проблеска глаза с теплым когда-то оттенком налились колким ртутным мерцанием. Мир притих и мы вместе с ним, молча глядя друг на друга. Я ждала реакции с замиранием сердца: удара, пощечины, ухода и громкого стука дверью. А ничего не происходило. Здесь, на кухне моего дома, в голубом лунном свечении Гарри просто смотрел на меня и не двигался. Сложно представить, что происходило внутри молодого человека — злость или принятие моей позиции. Возможно, он переваривал. Признание в любви произвело на него меньший эффект. Вероятно, к такому роду чувств он привык. Я сказала правду. Я много размышляла на эту тему и пришла к выводу, что больше не засматриваюсь им. Мне безразлично, чем он занимается, когда не рядом, что читает и с кем ведёт беседы. Я не ревную к Сильвии или кому-либо другому. Если уходит куда-то, я продолжаю заниматься своими делами, не переживая и не тревожась. По этой причине я и не вижу смысла ехать куда-то с ним — зачем, если внутри ничего не горит? Мне больше не нужны мужчины или внимание. Я хочу покоя наедине с собой и точно знаю, что у меня получится. Оттого последние дни были такими сухими. Источник испит до дна, все рано или поздно заканчивается. Моя гордыня завела меня в дремучий лес. И теперь я наконец-то выбираюсь из него. Стоит покончить со всеми обидами и начать новую главу жизни без прошлых разочарований. Я уйду, оставляя позади причины для споров, километры дней, всех осчастливленных и обиженных мною. Теперь я готова.

♬ Antonio Orozco - Se Deja Llevar.

— Ничего? — осведомился Стайлс. — Ничего, кроме благодарности и уважения. Я невероятно счастлива, что познакомилась с тобой лично. Это бесценный опыт, многому научивший меня. Спасибо. Гарри задумчиво кивнул и прижал к себе вплотную, не выпуская из своих рук. Я непонимающе сдвинула брови к переносице, шумно сглатывая. Плавно и церемонно, подобно мудрому удаву из мультфильма, он прикоснулся губами к косточке моей ключицы. Мурашки поползли по затылку. — Спасибо за честность, — приглушенно выдыхает на ухо. Я почти ничего не слышу из-за свиста ветра. — Что? — нерасторопно моргаю, ощущая, как подкашиваются ноги. Я не в себе. — Я ценю, когда со мной говорят искренне, — объясняет Гарольд. — Спасибо. В горле окончательно пересохло. Я вижу бьющиеся жилы под его горячей кожей и теряю рассудок от желания поймать каждую губами. Стайлс впечатывает меня в стену, прижимаясь ко мне твердым животом. Опускается вниз. На какие-то секунды я путаюсь в темном пространстве, оглядываюсь, увидев его у своих ног. Пухлые губы оставляют сухие поцелуи в ямочках моих коленей. Ещё чуть-чуть и упаду рядом. Я не могу быть беспристрастной, когда он… Когда меня… Всхлипываю, поднимаясь на цыпочки, почувствовав на лодыжках обхват крепкой ладони. В полумраке теней и тусклого света мои губы дрожат, смущение сменяет необратимость действий, над которыми я уже не властна. Стою на месте, способная только воспринимать передвижение подушечек холодных пальцев, залезающих под материал ночной сорочки, сжимающих кожу, как шелковистую мякоть персика или апельсина. Я смотрю на свою руку, отливающую от Луны бледным блеском. Тени, падающие на моё тело, подчеркивают косточки и хрупкие изгибы, я мерещилась себе такой ранимой в то мгновение, словно меня можно было сломать одним нажатием пополам. Бесстыдные ладони пробираются выше, пока влажный язык облизывает колено, а губы втягивают тонкую кожу, наполняют воздух кухни, завораживая и без того нетрезвое сознание. — Обожаю твои щиколотки, — невнятно бормочет Гарри, обхватывая зубами ровный изгиб моей ноги. — Твои икры одновременно сильные и хрупкие. Это правда. Мне они тоже нравятся. Он надавил языком на ямочку и лизнул снова. Внутренние мышцы живота сократились. Суматошно выдыхаю. Сердце, еще десять минут назад казавшееся сожженным и обугленным, стучало, как сумасшедшее. Сверху я могу наслаждаться спектаклем, что сейчас разворачивается внизу и, поборов собственный стыд, опускаю глаза, с жадностью наблюдая за его действиями и эмоциями, которые он испытывал в ту самую минуту. Что он чувствует, когда получает желаемое? Как это отображается на его лице? Жар, распространяющийся по моему телу — передается ли он ему? Я смотрю на него. А внутри — буря. И дрожь. И страх. Зовущий, успокаивающий, но при этом и самый разрушительный. — Зачем ты это делаешь? — Чтобы узнать, как прикосновения к этим точкам действуют на твое тело. — И как же? — мямлю себе под нос, ничего не смысля. — Ошеломительно сексуально. Я уперлась макушкой в стену, частыми рывками выпуская из себя воздух наружу. Зажмурилась от приливов горячего дыхания, что возвращался бумерангом от стены обратно, опаляя и без того пылающую жаром кожу. Гарольд возвысился надо мной горой, я слышала его сдавленное шипение, отчего еще больше боялась открыть глаза и увидеть страшное зрелище, которое раньше лишь снилось мне или представлялось в бреду. Обе его ладони гуляли по моим бедрам, вбирая и запоминая траекторию плавных движений, словно мы были в танце, а не стояли на одном месте, прижатые друг к другу. Он не спешил снимать с меня одежду, хотя я, мне чудилось, уже была готова к этому. Первобытный животный зуд ниже пояса заставлял вздрагивать и взаимодействовать с его руками, я поддавалась навстречу и шире раздвигала ноги, позволяя пристроиться ближе, незаметно, но уверенно сходила с ума, не сопротивляясь влечению. Повернув голову в сторону, чтобы поймать немного воздуха, увидела в оконном стекле отражение собственных бедер. Похотливых, развратных, постыдно ищущих минутного наслаждения, без остановки двигающихся навстречу стихии, а не от неё. Наглое довольство собой. Я бы разглядывала эту картину и разглядывала, потому что она больше не казалась мне отвратительной, если бы не Гарольд, требующий внимания и взаимной отдачи. — Ты пробралась в мой мозг и устроила там царство террора. Уже осела туманом в мыслях. Стала частью. Ты заволокла мой разум. Твои глаза, губы, пальцы, нежность и лицемерие — ртуть, опиум, яд, кислота, кислород… — Я не хотела, чтобы всё так в итоге вышло, — пораженно мотаю головой, пытаясь опровергнуть каждое слово. — Именно этого ты и хотела. Завладеть телом и душой. Так ты говорила Энн? Утолить голод своего мужчины — святая обязанность женщины. Я уставилась на него с потрясением. Дьявол! Он слышал наш разговор с его матерью. Разумеется, иначе не говорил бы это с такой уверенностью. И сейчас навис надо мной, весь состоящий из мышц и сухожилий. Загоревшая кожа блестела от пота. Черные татуировки в бледном мерцании выглядели ярче. — Но ты не мой мужчина. Рука на моем затылке больно потянула мою голову за волосы назад. Я сощурилась от резкого прикосновения ожесточенных губ, которыми он заткнул мой рот. В нас обоих остались одни инстинкты, лишенные приличий. Крепкая рука сдавила горло, выжимая из меня весь сочащийся яд, превращая в крошки всю мою волю и борьбу, противостояние и воинственность. Он знает, как со мной следует обращаться, чтобы я прекратила сопротивление и это автоматически опровергает все сказанное мною раньше. Я ведь была убеждена, что еще не поздно остановиться, что у нас есть другой выход — остаться друзьями, хорошими знакомыми, встречаться время от времени и делиться новостями из жизни. Но теперь, когда я сдавалась ему одному, а для всех окружающих наоборот выстраивала стену защиты и обороны, я поняла, что «выход» завален камнями. Мне не выбраться. Я обняла ладонью заднюю часть его шеи, самозабвенно отвечая на поцелуй, меняя угол, подстраиваясь под изгибы лица и подбородка. Сливалась в одно, поглощая мужскую энергию, впитывая, проникаясь ею, примеряя на себя. Живот ерзал по обнаженному животу Гарри, изнывая от истомы, зубы задержались на контурах губ, пока мой влажный язык углублялся в его рот, а короткие ногти царапали изнеженную кожу на затылке. Его поцелуи похожи на темный мед, густой, сладкий, необычайно вязкий. Я хочу съесть и слизать все, до последней капли, ни с кем не поделившись. Мощный сгусток энергии выбрался из моего тела, отдавая через губы ток, я целовала и прихватывала, посасывала, втягивала сначала верхнюю, потом нижнюю губу, плавно перетекая к подбородку и возвращаясь обратно. С остротой танто он срезал с меня спесь, придурь, надуманные истины — я осталась обнажена физически и ментально, мои нервы оголились, желание, запертое внутри тела, освободилось. В такие моменты я становилась собой, я молчала, но тишина была лечебной. В голове ни одной мысли, кроме разрешения на экспромт, чувственность, что требовала укрощения. В крови и на губах смешался обжигающий херес, опьяняющий, искушающий, завораживающий. Я под гипнозом от себя.

♬ Banks - Godless.

Ладонью касаюсь его щеки, большим пальцем обвожу контур губ, надавливая на нижнюю, вынуждая приоткрыть рот. Стайлс послушно разомкнул губы, впуская палец, обхватил его губами, и несмело прикоснулась языком к солоноватой, чуточку шершавой коже. — Нравится? — восхищенно наблюдаю за магией мужского рта, не в состоянии оторвать взгляд. — Мне вообще всё в тебе нравится. И я это уже говорил. Поднимаю на Гарри глаза, и вдруг взлетаю в воздух, елозя обнаженной спиной по стене. Обхватываю рукой напряженную шею, лодыжками — поясницу, разрешая приблизиться максимально тесно. Запрокидываю голову назад вместе с пронзающе глубоким толчком, ощущая всю длину внутри себя сразу. Его характер напоминает мне улей с пчелами, которые то зло кусают, то бескорыстно угощают медом. Горячие порывы воздуха воспламеняют мою шею, как ветер Санта-Ана высушивает смолистый чапараль в Калифорнии — дотла. Я долгое время называла Гарольда ангелом — он побуждал меня совершать хорошие поступки, впускать доброту в будни. А теперь он превратился в дьявола, потому что заставляет меня хотеть грешить. И я ступаю за ним по углям, не зная, чего ждать дальше: пощады или наказания. Рубиново-красные губы всегда действуют неожиданно, никогда не угадаешь настроения. Благодаря моей ответной реакции, их хозяин немного успокоился и прикосновения стали мягче. Ох, Боже, он захламил мне всё сердце. Темная челка упала Гарри на лоб, плечи остались напряженными, по рукам стекали ручьи толстых набухших вен. Не знаю, почему все женщины теряют разум при подобной картине, но я вовремя поняла, что ничем не отличаюсь от них всех. Мне всегда казалось, что я выше этих земных ощущений, которые сжирают главных героинь романов и журнальных статей, однако теперь открываю эти чувства в себе. Они больше не где-то далеко от меня, я не имею права их осуждать или смотреть свысока, ведь я здесь и я хочу этого. Хочу целовать мужчину и осязать его силу, понимать, что он нуждается во мне, в моей ласке, в том, чтобы я принадлежала ему. В темноте, наедине, когда спадают оковы длинного дня, чтобы я приютила его сердце и отдала свое взаимно. Я не имею права надменно отзываться о тех, кому важна половая жизнь с партнером, потому что ищу этого таинства сама каждый день и каждую ночь. Мне приятны прикосновения и нравится отдавать их, нравится видеть, как перекатываются мышцы под кожей, когда я облизываю губы или готовлюсь прижаться ближе. Животное стремление воссоединения отныне живёт и во мне. Если раньше это было сухое удовлетворение потребностей в своей спальне, то теперь оно превратилось в искусство взаимодействия двух тел. — Я чувствую тебя везде, — приглушенно шепчу, задыхаясь от жара внутри своей груди. Спускаю губы на его горло, языком обводя набухшие жилы, обрисовывая их контуры. Раскачиваюсь бедрами на весу, двигаясь по спирали, насаживаясь на член с вздувшимся ручейком вен глубже и чаще. Обеими руками подтягиваюсь вверх, опираясь на крепкие плечи, тычусь лицом в кудрявые волосы, целуя впадинку за ухом. Мой родной. Языком описываю круги под мочкой, то мягко погружая в рот, то полностью выпуская её. Самый невыносимый. Интенсивно кусаю кожу, наслаждаясь тем, как она краснеет, а после вжимаю пальцем, доводя до побледневших пятен. Самый замечательный. Провожу по следам от зубов, залечивая ранки, заглаживая очередную вину. Самый любимый. Гарольд упирается одной ладонью в стену, наклоняя голову к моему плечу, и жмурится, дрожа от моих прикосновений, от движения моих ног, от ладоней, что оплетают затылок и продевают медовые волосы. Я соединяла своей любовью то, что было разделено, и выводила его из мрака на свет. Осторожно поднимаю уставшее лицо к себе, нежными, почти невесомыми поцелуями порхая со лба на щеки, с кончика носа к уголку рта, со скул на виски, принося с собой спокойствие и мягкость, подпитывая чувствами. Всецело отдаюсь ощущению присутствия мужчины рядом с собой. Своего мужчины. Он точно знает, чего хочет — это понятно по тому, как он взаимодействует с моим телом: упивается моей кровью, бьющимся сердцем, безжалостно сжимает орган своей ладонью, храня меж хрустальных пальцев. Проникает в меня мощными, сильными ударами, когда я жадно шарю по его спине от поясницы вдоль позвоночника вверх к затылку. Выгибаюсь, раздвигая ноги, глухо выстанывая в пустоту, пока он берет меня частыми, настойчивыми толчками, заявляя свои права. Влажными шлепками приземляюсь на отвердевший пах, немо открывая и закрывая рот от переполняющих эмоций. Радужная оболочка сливалась со зрачком, и это делало его взгляд особенно пристальным: он отслеживал каждый мой жест. Ловил малейшие пошатывания, притягивал к себе, выпивал мою кровь и хриплое дыхание. Как бы я не цеплялась за лопатки Гарольда, все равно соскальзывала по вспотевшей коже вниз. Мне было хорошо. Тело наполнялось энергией, я любовалась оголенными изгибами его живота и груди, чернильные рисунки особенно ярко выделялись на коже, превращаясь в реальные предметы. Разгонялась до бешеной скорости, подстраиваясь под ритм непрекращающихся толчков, вздрагивая от каждого принятия в себя багровой головки, что ловко скользила по моей промежности. Все это кажется такой мелочью по сравнению с новыми ощущениями, возникающими от жары внизу живота. Лёгкое касание горячих ладоней к пояснице, скольжение вниз на ягодицы и сжатие. Кожа покрывается мурашками, меня резко накрывает волной тепла, растекающейся по всему телу, наполняясь до краев. Наконец-то достаю макушкой до падающих звёзд — так долго у окна ждала. Его губы попеременно ласкают соски, шепчут между поцелуями моё имя, вырисовывают его языком на коже, пока я ещё плаваю где-то на границе экстаза и фриссона. Выражение лица в темноте не разобрать, только очертания силуэта. — «Ничего»? Я бы посоветовал подыскать подходящее слово и для этого определения тоже. Нынешнее не соответствует действительности. Подушечки мужских пальцев оглаживают мои скулы и обрисовывают контур губ, молящих о поцелуе. — Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Тяну Стайлса за шею к себе и приникаю ко рту, осторожно провожу кончиком языка по губам, встречая стремительное движение в ответ. Накрепко зажимаю его поясницу ногами, без возможности сдвинуться. Он подхватывает меня под бедра, вынося из кухни, как ничего не соображающий мешок с костями: лоб плотно прижат к его горлу, руки остались скрещенными свисать с плеч вниз по спине, глаза закрыты. Я переваривала внутри все ощущения и наши разговоры за последнюю неделю — их накопилось немало. Почувствовав простынь позади себя, аккуратно опустилась на подушку, облизывая пересохшие губы. Пот катился с меня рекой, впадинки локтей и пупка блестели в темноте, пока моё тело старалось надышаться и найти точку опоры. Матрас подо мной плавился, а горячая лава стекала на пол, утаскивая за собой. Если бы не Гарольд, перевернувший меня набок, я бы съехала с простыней — картинка кружилась, потолок двоился, как если бы я была пьяна в стельку. Я опустила голову на его плечо, умостившись под теплым боком живота, и захлопнула ресницы, потому что комната потеряла свои очертания, мебель качалась, словно во время наваждения, в глазах держалась болезненная резь. — Ты теперь всегда так действовать будешь? — тихо, но разборчиво мычу, гладя живот Гарри пальчиками одной ладони. — Ты сказала, что не испытываешь больше ничего. Наверное, я сделал что-то не так и твоей голове это не понравилось. Я просто восстановил всё, как было. Оно же вернулось? — Я буду выглядеть глупо, если скажу «да»? Стайлс медленно растянул губы в улыбке. — Ничуть. Я знаю, каково это. К Джемме такое очень часто испытываю: одновременно люблю и ненавижу. Иногда она злит меня до чертиков, особенно, когда рассказывает маме то, что было предназначено только для её ушей. Но потом она внезапно дарит мне бутылку любимого вина или приглашает на вечерний просмотр фильмов с пиццей, и я больше не злюсь. Теплота возвращается, как будто и не было дней раздражения до этого. Я смущенно вздохнула, приоткрывая глаза. — Прости. — Все хорошо. Ты не можешь каждый час испытывать чувства одинаково сильно. Временами они слабеют, а порой и совсем исчезают. Обычно это не долгий период. Если бы ты действительно ничего не чувствовала, то остановила меня сразу. Какой смысл терпеть прикосновения того, кто тебе неприятен? Я провела костяшками по щеке Гарри, с радостью встречая глубокие ямочки. Уже всё такое родное и знакомое, что я не перестаю удивляться, с какой скоростью привязываюсь. Меня пугает будущее и настоящее, понятия не имею, что случится через минуту, но не стану заводить очередной разговор на эту тему. По дороге домой я просматривала сделанные нами снимки на Сицилии. Они были красивые. И даже если когда я их распечатаю, кто-то скажет мне, что не видит в них ничего привлекательного, мне все равно. Все равно. Потому как это то, что видели мои глаза. То, что фотографировали мои пальцы. То, что дорого мне. И мне действительно нравятся эти снимки. К черту мнение остальных. — Я последнее время себя такой особенной чувствую. Это же не плохо? — Это восхитительно, — возразил Гарри. — Потому что ты особенная, как и любой другой человек. Не нужно стыдиться того, что ты относишься к себе с должной заботой. Никому и так нет до нас дела. Быть может, нам и дана душа, чтобы мы могли беспокоиться о ней? — Ты мой личный психолог. Ещё и бесплатный, — со смехом восторгаюсь, чмокнув твердый подбородок. Стайлс казался задумчивым и грустным. Я не пыталась в беседе выманить из него объяснения такому поведению, потому что и сама терпеть не могу, когда лезут с расспросами. Он обязательно поделится со мной, когда будет уверен в том, что мы должны поднять подобные проблемы и решить их. — Детка, я не стану давить на твоё решение. Если ты хочешь остаться здесь — хорошо. К отношениям на расстоянии я привык, мы справимся и с этим. Но если ты сомневаешься в правильности своих действий, дай мне зна… Что? Чего ты улыбаешься так хитро? — Значит, привык к отношениям на расстоянии? — шутливо мигаю бровями, реагируя веселым хихиканьем на его смущение. — Ой, замолчи уже, — закатывает глаза Гарольд, щипая мою поясницу.