Избыток вкуса убивает вкус.

      Джордан распахнул глаза. Сон лишь усугубил его состояние. Голова кружилась.       Парень поднялся с кровати, мельком посмотрел на себя в зеркало и спустился вниз. На первом этаже отец снова ругался с той падшей женщиной. Сидя за столом, мужчина громко отшвырнул тарелку со стряпнёй, откинул столовые приборы в сторону. Очередной псих. — Идиотка. — процедил он. Недоумённая женщина обернулась, облокотившись на кухонный гарнитур. — Что, прости? — Ты ещё спрашиваешь? Сколько лет мы живём вместе, а готовишь ты, по-прежнему, отвратительно. Это невозможно жрать, твою мать. Я устал. — взгляд мужчины был наполнен лишь неприязнью, отвращением, однако, он продолжал бранить жену — пять лет, Миранда. Пять! За это время можно научиться сносно готовить. Я приношу деньги в этот дом, пашу как лошадь. На износ. А здесь меня ждёт…это… Взгляд его упал на откинутую тарелку.       Действительно, как и на вид, так и на вкус — еда вызывала приступ тошноты. Аппетит пропадал сразу. Миранда молчала. — Ну и что ты молчишь? Ты не работаешь, сидишь весь день дома. Почему такое отношение? Ты, блять, села мне на шею, свесила ноги и машешь ими из стороны в сторону.       Женщина была не из робкого десятка. На глазах подступили слёзы. Конечно, ненастоящие. За столько лет, она лишь научилась манипулировать отцом. Не более.       Джордан всё это время стоял на лестнице и наблюдал за ними. Лицо скривилось. Она опять это делает. Опять. Сука. Отец смягчился. Снова. — «Что ты делаешь, блять!» — Милый, Брюс, я стараюсь… правда. Ты же знаешь, что это совсем не моё. Миранда подошла ближе, обняла мужчину за шею и прильнула лицом к его щекам. Отклянчив задницу, она стояла рядом с отцом, тёрлась грязным ртом об его лицо. — Ты подумал? Вдруг, так резко, спросила женщина. — По поводу? — Военного лагеря. Для Джордана. Глаза блондина загорелись злым пламенем. Он подслушивал их разговор, ненавидел эту грязную шлюху. Всем сердцем. Всеми фибрами своего тела. — Миранда, я не хочу ничего слышать про этот лагерь. Нет. И точка. Джордан будет учиться здесь. Не трогай его.       Брюс, отец Джордана, любил своего сына. После потери матери они только сблизились, но за последние пять лет отношения были натянуты. Виделись крайне редко, из-за чего он только корил себя за это. Он предоставил Джордана самому себе. — Твой сынок абсолютно несносен, Брюс. Разговаривает со мной очень плохо. Он испорчен.  — Если это так, то я сам разберусь с этим.       Джордан был крайне удивлён, что отец не стал слушать эту лярву. Он видел, как перекосилось её лицо. Парень злорадствовал, совсем не скрывая этого. Тихо поднявшись с лестницы, он удалился в свою комнату.

***

      Тем временем, в доме напротив, за окном. Внутри небольшой светлой комнаты находился Нейтан. Сидя за столом, он делал домашнее задание. В комнате царила темнота. Светила лишь старая лампа. Свет её был направлен на исписанную тетрадку. Одновременно он качал головой под песню группы Jefferson Airplane на новеньком SONY Discman D-50.       Этот маленький проигрыватель ему подарили родители спустя месяц его выхода в продажу. В 1984 году. Спустя пол года они погибли.       Отец умер от сердечного приступа, а мать, свихнувшись, покончила жизнь самоубийством.       Живёт брюнет со своей старшей сестрой. Которая после смерти родителей замкнулась в себе. Нейтан привык всё делать сам, привык держать всё в себе. Когда-нибудь это вырвется наружу.       Глубокая ночь отступила, пропуская солнечные лучи вперёд. Хотелось, чтобы и в жизни, наконец, засветило солнце. Хотелось, чтобы темнота отступила. Хотелось обычного человеческого счастья. Хотелось жить, твою мать.       Вместе с Джорданом проснулся и голод. Он не ел уже сутки. Скинув одеяло, он встал. Однако, блондин не успел сделать и шаг, как ощутил, как встал и его член. — «Да бля-я». Переждав, он, наконец, спустился вниз, на кухню.       Раньше с отцом он готовил завтрак. Было неплохо. Вспоминая былые дни, он нарезал, мешал, жарил. В конечном итоге, получился омлет с овощами. Сносно на вид, съедобно на вкус. Джордан утолил голод и пошёл собираться.       В школе ничего не изменилось. Повсюду грязь. Школа Джэксонвилля как канализационная подтёкшая труба — в скором времени всё дерьмо просочится наружу, расплывётся по всей округе. Не было ни единого желания находиться в ней. тривиальность, глупость, желчь, брызжащая из грязных ртов. — «Как же надоело.»