Лилейная Невеста.

Пара слов о неприлично долгом отсутствии обновлений. Господа-товарищи, у нас были Обстоятельства (sic!), если хотите, Обстоятельства места и времени… Просим простить и понять.

А теперь непосредственно к теме. Немного о значимом заголовке: прежде всего, это название действительно оригинального американского фантастического фильма о тайнах психологии в момент смерти, 1990 года выпуска, но соотносительно нижеследующей главы следует понимать наиболее буквально и, вместе с тем, не выходя за строгие рамки нашего сюжета.

Эпиграф № один:

"Оттого что человек умер, его нельзя перестать любить, чёрт побери, особенно если он был лучше всех живых, понимаешь?"

Джером Д. Сэлинджер, "Над пропастью во ржи", 1951.

Эпиграф № два

:

"… Ведь никто не возвратился – оттуда – Оправдать наш безобразный оскаленный стыд – лишь дрянные костыли. И небо как кофе И небо как кофе

Ведь никто не возвратился – оттуда – Чтоб унять наш коренной вопросительный страх Остаются только жёлуди И небо как кофе Небо как кофе"

Гражданская Оборона, "Небо как кофе", 2004

Угу, снова забегаем вперёд всего-то на годочек от линии нашего повествования, но, во-первых, столь незначительный анахронизм сошёл бы с рук незаметно, коль не наша известная кристальная честность.

А, во-вторых, и, в главных, кто сказал, что ни один из наших главных героев не доживёт до следующего года?

Эпиграф № три

:

"Как бы ни были несовершенны попытки существовавших и существующих религий измыслить картину загробного мира; но даже и тогда, когда вера человеческая носит неопределённый характер и предлагаемые ему догматы никак не согласуются с его смутными представлениями о вечности, всё-таки в последнюю минуту невольный трепет овладевает его душой. За порогом жизни ждёт что-то неведомое. Это и угнетает нас перед лицом смерти. … То, что было, усложняет собою то, чему предстоит свершиться. Прошедшее возвращается и вторгается в будущее. Всё изведанное предстоит взору такой же бездной, как и неизведанное, и обе этих пропасти, одна – исполненная заблуждений, другая – ожидания, взаимно отражаются одна в другой"

Виктор Гюго, "Человек, который смеётся", 1860-е

Вот эта цитата особенно интересна в связи с атеистическими убеждениями нашего многомудрого, сверх-рационального героя, идущими вразрез с тайными от всех и вся (иногда, даже от самого себя) сеансами общения с неким бесценным призрачным советчиком.

Особое примечание к главе: нет, время пускать суровую, скупую слезу не пришло, и не нужно обвинять нас в том, что ничего, кроме лёгких ласк и поцелуев в столь многообещающем романе так и не случилось, как вдруг…

Вдруг после разве что не буколической картинки следует страшная правда, описанная в лучших традициях даже не привычного для всех нас реализма, но жестокого и жёсткого, как сама жизнь, натурализма XIX века.

Конец эпиграфа

… Завершив обычные даже на любых каникулах Севви утренние занятия, чья программа еженедельно корректировалась строгим в обучении наставником, едва перекусив на кухне, они пустились в бешеный полёт на добродушных, ласковых пегасах к своему излюбленному лугу некошеному. Спустились чуть ниже обыкновенного уже пешком, на ходу скинув лёгкие летние мантии, и уселись на самом берегу быстрой, всегда холодной речушки, где-то в десятках лиг отсюда пополняющей многоводный Клайд, как большинство её торопливых сестриц. По обоюдному негласному соглашению в этот незаурядный день было забыто о пропасти во ржи, пропасти опасной, бездонной. Присоединилась ли к мнению людскому сама эта пропасть, невидимая обыкновенным глазом, но превосходно ощутимая, независимо ни отчего и ни от кого, вскоре станет ясно… Севви, дурачась, забрался по колени в воду с намерением обрызгать виновника ещё не отмеченного торжества, но тот сидел и совсем не спешил отодвигаться, либо присоединяться к забаве. Вздохнув, Тобиас через силу улыбнулся и промолвил: – Вот и всё, это наше последнее лето. Но, увидев, как омрачился воспитанник, наставник поспешил прояснить мысль: – Признайся по правде, ты бы хотел увидеться со мной, когда мне исполнится тридцать? А когда тебе самому стукнет сорок? – Я бы предпочёл не расставаться с тобой никогда, – потупившись, отвечал Северус. – Зато я имел честь беседовать с твоим отцом буквально на днях, и первым удостоился услышать новость, которая обязана, – подчёркнуто ударением, – обрадовать тебя и настроить на нужный лад. Севви насторожился. Он давным-давно не ждал от отца хороших вестей. – А пока вылезай-ка на бережок, присаживайся рядышком, не то простудишь самое интересное местечко, да плакать поздно будет. – Эй, кто это из чужаков смеет претендовать на мои интимные местечки? Ведь по лицу вижу, что речь не о тебе, – с вымученным смешком парировал воспитанник, тем не менее, послушно вышел на берег и улёгся на спину, подставляя тело не столько лучам припекающего солнца, сколько взгляду и… быть может, не одному взгляду обыкновенно щедрого на ласку Тобиаса. Нет, ну должны же они отпраздновать по-настоящему, раз в отцовском замке полностью игнорируются всяческие праздники, включая Рождество. Но слова наставника сначала больно бьют по ушам Севви, похоронным колоколом отзываясь в мигом опустевшей голове, и вот уже пепел Клааса стучит в его сердце. – В следующем году, едва ты станешь совершеннолетним, сэр Тобиас Снейп имеет твёрдое намерение познакомить тебя с наречённой. Вы помолвлены с колыбели, однако по воле глав семейств не имели счастья видеться лично. При условии успешной сдачи Т. Р. И. Т. О. Н. в Хогвартсе тебя тотчас вознаградят пышным венчанием с чрезвычайно добродетельной, чистой девицей, которая из крайней предосторожности в вопросах нравственности пребывала на домашнем обучении. Мне сказали, что девушка эта прекрасна собой, отлично воспитана в традициях полного повиновения супругу и, да, также она подходяще сложена для многократного счастья материнства. Подумай лишь, сколько здоровых, крепких сыновей она способна родить тебе, столь страстному и, наверняка, пылкому в постели! Представь себе, как лично ты можешь быть не только счастливым в семейной жизни, но и не дать основной ветви своего знаменитого рода угаснуть. Ибо мы знаем, что и отец отца твоего прижил от супруги своей всего одного ребёнка, по счастью, оказавшегося мальчиком, так и благочестивый отче твой сумел произвести от чресл своих только тебя – дитя хрупкое, как сложением, так и здоровьем. Лично мне показалось, что всех этих фактов и захватывающих перспектив вполне довольно, дабы заранее полюбить свою красивую, честную невесту всем сердцем, душой и телом. И, знаешь, что самое главное для тебя в приближающемся учебном году? – Тобиас нервно, пытаясь скрыть напряжение, охватившее его во время произнесения длительной речи, далеко отбросил изжёванную травинку и сел, не глядя на воспитанника, зато к чему-то на полуденном солнцепёке накинув на плечи мантию, будто желая скрыть неподходящую к словесам своим наготу. Северус отдался страданию почти абсолютно, не скрываясь от наставника, он лёг на бок и подтянул колени к животу, прикрыв ими пах. После… таких известий не хотелось ровным счётом ничего, просто вдыхать, и то было трудно. На грани сердечной острой боли юноша хватал ртом вмиг показавшийся раскалённым воздух, но и его катастрофически не хватало, ведь дышать полной грудью он не мог, и будет не в состоянии минут пять-десять. Севви без единого движения и стона, мужественно боролся за каждую бесценную каплю кислорода. Боль резкая – это лишь первая фаза, за ней следует куда более длительная и тяжело переносимая боль ноющая, тупая, где-то высоко над сердцем, при малейшей попытке перевести дух, отдающаяся в недужном органе пронзительными уколами, чуть ли не до слёз. Верно, именно про неё и сложили поговорку: "ровно камень на сердце налёг". Эти приступы случались у совсем ещё крохотного Севви, и он едва слышно попискивал от смертельного леденящего ужаса, пугая ничего не понимающих домашних эльфов, приставленных к забытому наследнику вместо людей. Меж тем, наставник, будто не замечая откровенных мук воспитанника, строго продолжил, сделав акцент на завершении фразы: – Конечно же, изо всех сил сохранять собственное целомудрие, не впадая и не вводя в соблазн. Но… – Никаких "но" и никаких свадеб в семнадцать лет, когда не имеешь не своей крыши над головой, ни кната ломаного в кармане, заработанного своим трудом… – в отчаянии прохрипел Северус, наплевав на боль и страх смерти, – Да и как мне вдруг взять и влюбиться в совершенно незнакомую и не знающую жизни девчонку? Ведь я любил, и буду любить всегда одного тебя во всём подлунном мире! – голос вернулся, а боли сердечной юноша не замечал из-за преобладающих душевных страданий, чувствующихся, как полагается, стократ сильнее телесных мук. – Севви, не горячись, не смей забывать, ведь я-то мужчина, значит, нам невозможно быть вместе, – продолжал тем же нравоучительным тоном наставник, чьё сердце кровью обливалось от того, что именно ему, Тобиасу, приходится неимоверно жестоко терзать и истязать самое естество "своего милого мальчика". Тобиас с трудом сдерживал их обоих. Первым порывом было крепко обнять, заключить в кольцо рук, прижать к груди несчастного Севви, успокаивающе гладя по голове, но его жёсткий и, в то же время, справедливый отец повелел наёмному магу оставаться крайне принципиальным и неуступчивым даже в мелочах. Цитируя самого сэра Тобиаса Снейпа: "Мелочей в таком архиважном деле нет, и быть не может". – И будь так любезен, не перебивай старших, выслушай условие, при котором твой брак, что обязательно станет удачным и приятным, в особенности, для тебя, может быть заключён как можно быстрее. Пойми же, упрямец, это сперма ударяет тебе в голову. С тех пор, как ты окончательно расстался со своей терпеливой подружкой мисс Эванс, единственным близким человеком остаюсь я, но со мной у тебя ничего бы не вышло. – Ха! Ты-то наверняка спишь и видишь, как поскорее покинуть этот неуютный, неприветливый замок с сексуально озабоченным уродливым парнем, который чуть на шею тебе не вешается, так? Уверен, кто-кто, а ты точно копишь денежки, чтобы пирком да за свадебку, и в дальнейшем благопристойно содержать множество отпрысков мал мала меньше, я ведь прав? А я для тебя только источник необходимых денег, и только-то?! Под конец Северус, как маленький, срывается на фальцет, из его огромных от едва переносимого горя глазищ катятся по щекам и дрожащему подбородку предательские слёзы обиды и ревности, незамеченные им самим, зато отлично видные Тобиасу. К этакому колкому, язвительному и, в какой-то степени, правдивому выпаду, преисполненному нескрываемой ярости и ранящего отвращения к собственной персоне, наставник был не готов. Признаться, он опешил и не нашёл в ту минуту нужных слов для верной расстановки приоритетов. … Вдруг Севви моментально, как дикая кошка джунглей, оказывается верхом на коленях Тобиаса, вплотную прижимаясь задом к его бёдрам и низу живота, приподымаясь и выгибаясь, раз за разом скользит всей дышащей полдневным жаром влажной долинкой между ягодицами по тотчас отвердевшему и покрывшемуся благотворной смазкой члену старшего мага. Тот на пределе слышимости, не позволяя себе распускаться, глухо постанывает, но, повинуясь инстинкту… подаётся навстречу столь рьяному соблазнителю, массируя его нежный, крохотный анус, то пальцами, то головкой члена, делая вид, что совсем скоро ринется внутрь. Однако до поры-до времени он не проникал вглубь ни на четверть дюйма… А, может, Тобиас и впрямь с минуты на минуту намеревался уступить беззвучной мольбе двух жаждущих близости тел, уже слившихся почти воедино?.. Недаром он уже обхватил вспотевшей ладонью горячий и трепещущий от нетерпения пенис Севви, но… Увы, вновь проклятое "но", Тобиас в то же мгновение, как обжегшись, отдёргивает руку. Зато он сей же час резко разворачивает распалившегося юношу лицом к себе, страстно обнимая, и они предаются несчётным, самым жарким, наипаче сладким поцелуям с безудержным танцем языков. А каковы их крепчайшие – никто на свете не сможет разомкнуть их! – объятия. Зубы Севви нежно и ощутимо несколько раз туго сжимаются на подбородке Тобиаса, не оставляя ни следа, и это одна из любимых ласк для наставника. Он сам то и дело пытается величайшим усердием воли возвратить себе безупречную силу духа и непреклонность, но пока выходит плоховато. Они пытаются что-то сказать друг другу, однако… … Однако, вы все, благосклонно называемые раболепствующим человечеством богами мира подлунного, даже ты, Божество Неведомое древних! О, будьте, будьте снисходительны к лепету влюблённых, схожему с воркованием горлиц на кедрах ливанских. Всем известно, не несёт лепетание это смысла никакого для третьего лишнего, окажись он тут путями неправедными, зато многозначительно для пары любящих и исполнено самыми необходимыми, желанными словесами. – Ты… и правда?.. – Да, я уже давно, только мне желалось дождаться твоего праздника, чтобы… – Не говори, не нужно. – Так ты согласен? – Севви, нам нельзя, это не годи… Но упрямого юношу, похоже, не остановить словами, на которые он и сам мастер. Вот же, вот же он цитирует их любимую втайне от всего мира маггловскую "Песнь Песней", красиво и мелодично, превосходно поставленным голосом напевая, при этом водя безвольно раскрытой ладонью наставника по себе: – "Положи меня, как печать, на сердце твоё, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь" Севви манерно (или же бескрайне смиренно?) кладёт руку Тобиаса себе на уста, будто бы запечатывая их. Полу-открытые лепестки покрасневших губ, влажный взор сумасшедших звёздных очей юноши, обрамлённых густыми угольно-чёрными ресницами, блистает алмазами и сказочно манит. Белоснежные, тонкие, сильные руки дивно нежны, стан гибок, словно девичий, и младший ласкает загнанного в угол столь же неискушённого старшего мага едва ощутимыми, наилегчайшими, тем и дразнящими более всего, обещающими чистейшее блаженство касаниями. Всё это, включая сладостный напев новоявленной сирены, – уже запрещённый удар ниже пояса, и Тобиас резко, едва не жёстко отстраняется, но тут же нежно, на зыбкой грани страсти и бесстрастности целует повесившего голову, как полевой цветок перед грозой, ученика в губы: – Если это сделаю я, или кто другой возымеет столь великую власть над тобой до совершеннолетия, дивный аромат святой Невинности, необременительный для тебя, но превосходно слышимый мной и отцом твоим, Севви, в мгновение ока исчезнет без возврата. – О, кому какое дело до некоего очередного выдуманного поэтами "парфюма"? Эх, чувствую, не по отношению к юнцам вплетают его в сладкозвучные рифмы, но применяют к воспеванию юниц единых, девственность которых всегда высоко ценилась даже среди магглов… Тобиас печалится всё больше, он легко пересаживает воспитанника – теперь одну кожу да кости – бочком на сдвинутые ноги, и легонько чмокнув в нос, заканчивает: – Знай, Севви, поверь только, этот аромат не придуман, и у юношей он куда ярче запаха кустов цветущего жасмина, куда слаще благоухания самых лучших сортовых роз, он прекраснее всего на свете именно потому, что недолговечен. Но коли после официально отведённого свободного времени со мной – сегодня перед ужином или, что всего ужаснее, завтра с утра, он рассеется, сводить счёты за это величайшее из прегрешений пред лицом, а-а, пусть бы даже общепринятого Мерлина, будут лично со мной. И уж точно сэр Снейп не станет вызывать подчинённого на магическую дуэль, да и вряд ли он пожелает просто взять и милосердно заавадить преступника… – Не надо! Я знаю, какое Непростительное отец любит больше остальных! Но это же кроты и крысы, а ты-то – человек! Увы, наследник рода наслышан о приверженности отнюдь не "благочестивого отче" к множественным Crucio, удерживаемым над крохотными, истошно верещащими и дико, нелепо корчащимися жертвами до самого их нестерпимо мучительного конца, а его информатор – тоже перепуганный парой-другой таких лишающих сна и аппетита картин, друг детства Винли. И именно сейчас Севви запредельно сильно хочется улететь вдаль от всей этой непролазной, необъяснимой грязи и нечеловеческой, вызывающей одну только гадливость жесткости, по ночам царящей в замке; улететь прочь, захватив с собой Тобиаса, а как-нибудь в ближайшее время вернуться и за бедняжкой Винли. Вот бы научиться летать без крыльев и заклинаний подобно вольной птице, тому же мудрому вещему ворону!.. Но никто не мог предвидеть и самого настоящего чуда, разумеется, из разряда обыкновенных, как любое волшебство в глазах урождённых магов. Только Севви вскакивает в полный рост, как ноги его приподнимаются над помятой травой, сначала еле заметно, но нет – он уже парит в воздухе на высоте нескольких ярдов, широко, вольготно, легко раскинув невесомые руки. Тобиас приходит в полный восторг. Ещё бы! Наконец-то этот гадкий утёнок в глазах подавляющего большинства окружающих превратился в прекрасного лебедя, стройного, белоснежного телом, непорочного, по сути своей! Уж теперь "его милый мальчик" для всех и каждого будет выглядеть, как все эти годы для одного лишь Тобиаса – самым необыкновенным и всегда хранящим частичку величественной тайной силы. За этими мыслями наставник не забывает приготовиться при необходимости притянуть чудесного ребёнка, попирающего законы гравитации, обратно к земле, но этого не требуется. Зато Севви больше не плачет, не злится, он лишён "греховного желания", ему даже не больно, ибо оказалось, он умеет… умеет летать без крыльев! Что ему за дело до какой-то незнакомой наречённой, ненужной в столь ранней, беззаботной юности! Жаль, что все чудеса, во-первых, имеют, или должны иметь логическое объяснение. А, во-вторых, они когда-то, да заканчиваются. Так произошло и с Северусом, легко, будто пёрышко, опустившимся на землю и, горделиво вскинув подбородок, не без плохо скрываемого вызова провозгласившим: – Выходит, я стихийный маг. Тобиас, можно ли поверить, что это так легко – в мгновение ока превратиться из заурядного выпускника Хогвартса, всего-то хорошего знатока Зелий и изобретателя нескольких заклинаний, в практически всемогущего волшебника? И Тобиас забывает обо всём на свете, о пресловутом условии, высказанном господином в повелительной форме для срочной передачи наследнику. А ещё несколько минут назад наставник пошёл бы на всё, что в его силах, только бы дело не дошло до разговора нервного, чувствительного, болезненно самолюбивого подопечного с родным отцом. По мнению сэра Снейпа, кстати, полностью совпадающему со скромными, не разглашаемыми идеями, частенько посещающими и Тобиаса, Северус обязан в кратчайшие сроки разорвать все связи с компанией Люциуса Малфоя. Ибо негоже высокородному наследнику рода Снейп изображать ряженого под водительством будто из ниоткуда всплывшего странного "благотворителя". Пусть, пусть его собирает в Лондоне массы зевак и пылко проповедует строжайший диктат чистокровных семейств в Магической Британии. Несомненно, сэр Тобиас Снейп вовсе не из любви к "грязнокровкам" выдвинул такой жёсткий ультиматум, он не желал, чтобы единственный сын оказался вовлечён в некое тайное общество, находящееся вне закона, значит, противное всему магическому сообществу. В особенности же, отца волновало мнение высшего света, куда предстоящая свадьба на родовитой ведьме заслуженно возвращает непорочную долее фамилию. Кто знает, чем эти подпольщики занимаются, собираясь вместе, а не на глазах у доверчивой толпы? Но Тобиасу и Севви на радостях стало не до самозваного лорда Волдеморта. Они без малейшего сопротивления стрелам и факелу Амура сдались в сладостный плен напористости страстных поцелуев и пылких объятий, доводящих до тянущей боли, дарующей забвение условных приличий, желанной, как предвкушение чего-то большего, и лишающей остатков разума тяжести в горячем паху. И, как уже было заведено, юноши сделали вид, что закончили это греховное, в высшей степени не угодное Мерлину занятие, нырнув с небольшого обрыва головой вниз в ледяную освежающую речку. Но и там они ещё отважно продолжали плескаться, поднимая кучу брызг, барахтаться, плавать против течения ладонь в ладони. Словно не ведая меры в искренности, молодые люди прижимались друг к другу самыми сокровенными местами. А уж как они покрывали друг друга жаркими, исступлёнными, не знающими ложной стыдливости лобзаниями! Какие изысканно мастерские ласки, выдающие неиспорченную, интуитивную искушённость, они расточали!.. Наконец, их движения стали до того слаженными, учащённое ритмичное дыхание зазвучало в унисон, заполоняя пасторальную тишь, затмевая встревоженные птичьи голоса в прибрежных зарослях, что со стороны могло показаться: вот-вот самое заветное для них обоих, жизненное, случится наяву. … Сколько бы Тобиас не строил строгие мины, не читал мораль, сколько бы ни отказывал Севви в воплощении его мечты, это была вынужденная полуправда. Сам полный жизненных сил и тщетно подавляемых страстей, одинокий молодой мужчина так же, как его подопечный, жаждал реализации столь знаменательного события. Да и что греха таить, с взрослением Севви его тоже часто мучили и изводили многочисленные сновидения со схожими сюжетами. Останавливал он себя лишь одним, но сколь сильным велением разума: из-за минутной вспышки его, и только его вожделения, разом пострадают два древних дома магов, богатый и бедный. Но грязное, греховное пятно это, пожалуй, не смоется ничем, кроме изъятия душ из ещё живых тел ослушников, да выжиганием их имён с генеалогических древ. Что может быть ужаснее такой кары, когда ни могилы твоей, ни памяти о тебе не останется, будто и не родился ты вовсе? Да и кто знает, удовольствуются ли этим жестоковыйные книжники и фарисеи мира магии, не удовольствуются ли "малым"? Быть может, захотят они уничтожить подобным образом всех родных, сгноив их в Азкабане, а головы невинных младенцев разбить о бездушные камни древних замков, и не такое видевших во времена оны… Тут-то "Рахиль заплачет о детях своих и не захочет утешиться о детях своих, ибо их нет",* либо реализуется самое убийственное "проклятие памяти" по римскому образцу,** и даже следов родовых кладбищ не останется на земле Британии Великой. Поэтому терпи, Тобиас, и помни, что ты всего-навсего нанятый за деньги гувернёр, однако, давший слово чести отцу этого черноокого, страстного каждым нечаянным прикосновением своим, каждым взглядом, брошенным на тебя, даже звуком ослабевающего во сне дыхания воспитанника, в том, что не покусишься на его целомудрие. Терпи, слушая ежечасно биение двух сердец, как одного, но ни в коем случае не давай выхода естественным потребностям организма в отношении человека своего пола, иначе отвернётся от тебя Бог Неведомый, и всё семейство проклятого содомита оставит Он. … Разумеется, с такими установками и самоограничением старшего волшебника, парочка только порезвилась всласть, пока со стоном сладострастной муки не выплеснул семя Севви, а вслед за ним и молчаливый даже на самом пике страсти Тобиас. Уже с бережка при свете клонящего к западу солнца они долго-долго провожали взглядами два едва заметных белёсых размытых пятна, увлекаемых скорым течением и водоворотами, вскоре слившихся воедино. Праздник удался, не какая-то там низменная мародёрская шалость. Тогда скажите, откуда здесь и сейчас эта вселенская скорбь, выражение переживания сильнейшей душевной боли в глазах Северуса Тобиаса Снейпа, в одночасье, в поистине нежном возрасте ставшего стихийным магом?.. А и, правда, же, "отчего люди не летают? Я говорю, отчего люди не летают так, как птицы?" Но чтобы летать, так уж всем, не только ведущим одинокую жизнь изгоев из-за столь чудного дара избранникам Фортуны…

***

… Из обморочного сновидения алхимика вывели нетрадиционным, но необычайно действенным способом: глубоким и страстным поцелуем. – Тобиас, ты ли это простил меня и вернулся… наяву?.. А в ответ – тишина. – Нет-нет, чувствую прикосновение чьих-то чужих, жадных горячих губ. Твои поцелуи были иными, неторопливыми, в том-то и была потаённая суть их страстности, сладости вечно запретного плода. Они казались мне, да и были по-настоящему в высшей степени нежными, осторожными, томительно галантными, и навсегда останутся неповторимыми, желанными до безумия. По счастью или нет, но из-за мучительно отдающейся в каждой клеточке тела слабости алхимик произнёс это мысленно. Почти в тот же миг разочарования его осенило: – Гарри, это же Гарри Поттер, спасённый мной, больше некому. Ремус так бы меня не поцеловал ни при каких условиях, – более живо, правда, с изрядной долей безучастности мелькнуло в мозгу, – А Гарри, глупыш, таким образом, старается помочь мне, в свою очередь. Профессор, ещё плохо соображая, как, и вообще, надо ли изъявлять признательность этому третьему лишнему, прервавшему идиллическое видение, попробовал досадливо отмахнуться, но у него не вышло и пальцем пошевелить. Помимо воли пришлось выражать благодарность, даром, что желанием Северуса было бы остаться в сумеречном состоянии ума как можно дольше, наслаждаясь близостью хоть трижды снящегося, «ненастоящего» Тобиаса. – Вынужден сказать Вам спасибо, мистер Поттер… – вдох-выдох, как мало воздуха в этом помещении!.. – за поистине необычайный метод возвращения в мир живых, но… – совершенно нечем дышать!.. – с прискорбием извещаю, что по-настоящему мне помогло бы… – только бы договорить и не задохнуться… – лишь очень большое количество Кроветворного в смеси с… – ну же, последнее усилие, – Укрепляющим зельем. Чёрт бы всё это забрал с потрохами! Нельзя даже позволить себе отвести душу, по привычке язвительно и витиевато выражаясь, приходится брать паузу за паузой, чтобы перевести дух и отдохнуть, а кислорода страшно не хватает, боязно и глаза-то открыть, непонятно, отчего. Так-с, самое время заканчивать вводную часть, не то станет поздно. – Проблема в том, что… у меня полностью закончилось первое зелье, а сварить его, как видите, я не в силах, иначе бы… не лежал с Вами на одной кровати, уж поверьте. – Не ершись, Сев, я хотел хоть так вытащить тебя из объятий неминуемой смерти, ну, на мой взгляд. Сам посуди: ты был невероятно бледен; всё лицо в поту; руки как лёд. Ты хрипло, урывками дышал, сердце билось то быстро, то медленно, то, вообще, как-то вперемешку… – Мерцающий пульс, – отрезал алхимик, с тяжестью душевной распахивая глаза, а Гарри не мог надивиться пронзительному и глубокому, полному скорби с оттенком безграничного отчаяния взору любимого. Он не понимал, да и как он мог догадаться, откуда родом этот взгляд, что же этакого привиделось Севу на грани жизни и смерти? Но, собравшись с духом, Герой деланно оптимистично отчитался: – Ну да, наверное, это так называется, но пойми же ты, гордец, что здесь, кроме бинтов и двух банок из-под мази, ничего не нашлось. Я уже прекрасно знаю, что в лабораторию мне хода нет, и, естественным образом, испугался за твою жизнь. За неимением ничего вразумительного под рукой, я попросту сделал, как в "Красавице и чудовище". – Отменный комплимент в мой адрес, мистер Поттер, ценю… Ваше чувство юмора, – только и могло покуда вымолвить «Чудовище", благородно взвалившее на себя столь незначительную роль. Вместо малейшей тени обиды этот "наглый мальчишка Поттер" расхохотался от всей души, чем окончательно стряхнул остаточную, рудиментарную неприязнь Снейпа, временно возрождающегося к жизни и понемногу забывающего те поцелуи, объятия и ласки, что были явью для него несколько минут назад, зато в совершенно иной реальности. Вот оно что, по сию секунду вызывающее скорбь и грусть: вся та сцена на речке, на речке, на том бережочке, на самом деле была освещена всепобеждающим солнцем мёртвых, ныне кажущимся вспышкой яростно ослепляющей молнии во мраке бытия земного, одним из его скоротечных эпизодов, всего-то. – Смеётся, значит, по меньшей мере, с ним всё в порядке, и моё колоссальное кровопускание почти что согласно кашруту, *** не было внеочередной пустой, напрасной жертвой. Отлично, есть все основания гордиться собой в техническом плане. А что? Найти экстренный выход для изготовления продвинутого антидота к уже действующему в полную силу, да ещё и быстрому яду… Пожалуй, если снова выживу, набросаю статейку в какой-нибудь закрытый журнал для своих, поделюсь исключительно достижением. Вне всяких сомнений, я опущу за ненужностью свои потрясающие ошибки, едва не стоившие жизни моему всё ещё потенциальному Посвящае… моему милому, наивному Гарри, – думал расставивший все точки над i профессор под его затихающее, похожее на истерическое, ржание, смешанное с похрюкиванием. Но Снейп, только задумав труд, принесший всегда желанные живым лучи славы, и тому подобное, как ощутил зарождение боли в сердце, заходящемся в аритмии с тахикардией; похолодание конечностей вкупе с телесным жаром, в особенности пылало лицо; невидимые молоточки выстукивали в висках сложный джазовый ритм. Волнообразно возросло давление на грудную клетку, и мысли в голове смешались, как всё в доме Облонских. Долго ли, коротко, запахло очередным обмороком, а нужно ещё столько всего успеть сказать Гарри, не распыляясь по пустякам. Сейчас лишь одна задача – выжить… почти любой ценой. – Гарольд Джеймс Поттер, хотите отдать мне Долг Жизни? – вдруг серьёзно и официально спросил маг, положившись на удачливость гриффиндорца, пускай и легендарную, раз уж больше ни на что надежд нет. – Конечно, но после Школы за полтора месяца я уже трижды задолжал Вам, сэр. Первый раз – за клинику. Второй, разумеется, за проснувшееся к жизни сердце. И третий, естественно, за вчерашние "Потёмки". За любой из этих долгов я обязан Вам жизнью, Северус, повторюсь, не считая Вашей отлично завуалированной под ненависть опеки в Хогвартсе. Как же мне расплатиться с Вами сразу за всё? По-моему, всей моей жизни не хватит для этого. Да и стоит ли расплачиваться, ну, только если Вы настаиваете? – заключил Поттер совсем уж неуверенно. – Если мы будем перечислять всё по порядку, вдаваясь во всевозможные подробности, могу утверждать, что это я обречён, это моей жизни скоро конец. К чему, например, второй "долг", который таковым не является? Вы просто влюблены в меня, а никакое чувство не может считаться долгом. Коротко говоря, не пугайтесь, Долг Жизни стоит всего ничего. Сварите для меня котёл Кроветворного зелья по моему лично усовершенствованному рецепту, и я зачту Вам все долги, как настоящие, так и выдуманные. Всего за один котёл зелья, учтите свою невероятную выгоду. В противном случае мои обмороки станут чаще и глубже, и вскоре я умру. У алхимика хватило сил на всю эту тираду, произнесённую на едином дыхании, но едва различимо, невнятно и абсолютно безэмоционально… … Как вдруг смазанным ядом наконечником клинка ударила его в самое больное сердце идея о «книге, колоколе и свече» со щепоткой земли, взятой левой горстью из-под левой стопы. Обо всём необходимом для очистительного ритуала, но отсутствующем по собственному небрежению, элементарной забывчивости. … Однако так много говорить, поучая и руководя длительным обрядом, даже беря паузу за паузой, значит, фактически обречь себя на заведомо проигрышный ход в партии со Смертью, а не с руки торопиться туда, где нет ничего, лишь библейская тьма. "Пока дышу, надеюсь", – истинно говорили древние. Пригрезившееся видение с Тобиасом лишь подтвердило, что на первых порах в мозг поступало достаточно крови для подспудных воспоминаний, как и вообще, воссоздания на их основе столь многогранного, яркого, главное, правдивого видения. В следующий раз такое уж точно не повторится – рассудок будет угасать по экспоненте из-за нехватки кислорода в сужающихся сосудах головного мозга, которому станет не до "красивостей". … И всё же до слёз, до молчаливого крика, пусть напрасно, пусть поздно, только бы обмолвиться о тщательном изучении избранного раздела чудо-книги, и то, так тянет! Быть может, невидимый ядовитый кинжал перестанет раз за разом прокручиваться в ране, если позволить себе выговориться… Не замечая никого и ничего, не чувствуя ледяного пота на лице и конечностях, игнорируя бивший его озноб, Северус принялся, то неслышно шевеля губами, обзывать себя клиническим идиотом и неизлечимым дебилом, то не переставая корить мысленно. Оно и к лучшему, что Мастер Зелий остался без внимания растерявшегося Гарри, который решил, что любимый бредит, и не стал вслушиваться в "несущественную чепуху". – Нет мне ни прощения, ни малейшего снисхождения, ведь я потратил такую уйму времени на сплошные чужие проблемы, которые мне же боком и вышли! Как это похоже на меня прежнего – подневольного, откладывавшего вероятностную жизнь, жизнь под знаком вопроса, на потом, на когда-нибудь после. Вот и теперь упущено из вида главное: Гарри не знает латыни не столько на должном уровне, а вообще никак! Это я, я не научил, не объяснил и поверхностного смысла. Спрашивается: чего же это я так стеснялся? Коль и вправду пришёл срок уйти за горизонт бытия в до-древней Пляске смерти, возглавляемой извечным сборщиком дани со всех людей, увы, проиграв первому танцору – безобразному, бескрылому Ангелу; как же страдальчески обречённо хотелось бы встретиться с Тобиасом духовно чистым… Но не дано, а нечего было всё самое важное и нужное тянуть до греческих календ, откладывая на чёрный день, самостоятельно устроив его неприметное пришествие. Вот ведь глупость людская! Насколько же она безгранична и бездонна! Итак, не взвешивая по привычке все "за" и "против", потратив массу сил и, главное, энергии на несколько относительно связных мыслей, и уже чувствуя неотвратимость накатывающего обморока, Северус торопливо зашептал чуть слышнее, так, что на его слова обратили внимание: – Гарри, не бойся, я скоро немного… отключусь, а ты пока подумай, не возьмёшься ли вновь за изучение той моей книги, страницы за страницей, о, всего-то трёх малых разделов, что, возможно, мне выпадет счастливый шанс указать тебе. Ты только напомни мне, если… Но застыл он надолго, прямо-таки вылитый трупой жив, и живой-то только потому, что Гарри прислонил ухо к его сердцу и внимательно вслушивался, бьётся ли оно. Да понятно и без лишних слов, молодой волшебник на грани непоправимой утраты обещал, он клялся так горячо, как ни разу в жизни, что при надобности выучит проклятущую книженцию наизусть от корки до корки, просто-напросто сотворит всё, что Севу заблагорассудится! Только бы милый, нет, единственный на всём белом свете Сев, пришёл в себя и дал бы своему покорному, ничтожному, но страстно любящему полукровке, допуск в лабораторию. И присовокупил бы указание, где искать рецептуру самого необходимого на свете зелья, этого Мордредова Кроветвора, А уж Гарри расстарается вовсю, и с Мерлиновой помощью наварит его столько, что Сев сможет принять ванну в нужном, как сам воздух, зелье, добавив, сколько душенька пожелает, уже готового, как было понятно, Укрепляющего. И пусть он, Гарри Джеймс Поттер, ходит в вечных должниках у Северуса Тобиаса Снейпа, но будь гад, а за посильный вклад в виде неотложной помощи возлюбленному магу никаким Долгом Жизни, всё равно, что девка натурой, брать не будет. Жаркие ли речи Гарри тому помогли, или же настало время Северусу вернуться из бесцветного забытья, мира теней, что волшебниками зовётся не Тартаром, а Посмертием, напрочь лишённым даже намёка на красочность первого, столь обманчиво чарующего обморочного видения, кто знает наверняка… Как-никак, но краем уха больной уловил мольбу чуть не плачущего спасённого им, такого непосредственного и откровенного человечка: – Северус, Сев! Ты встань, пробудись, мой сердечный друг, я люблю тебя, моего желанного!.. Лишь допусти меня в свою святая святых и скажи, где рецепт. А нынче нам нужна одна победа! Мы за ценой не постоим. "Желанный" немедля содрогнулся всем телом, ровно пытаясь сбросить с себя давящую пустоту, имеющую столь великий вес, что нельзя вздохнуть... и ему это удалось. Гарри осторожно, словно бы новорожденного, подхватил под спину Северуса, ставшего тяжёлым, как любой умирающий, хорошо, пускай тяжелобольной, и обложил его подушками, свёрнутыми покрывалами, постельным бельём, да всем мягким, что нашлось в комнате, так, чтобы бесценный больной мог полулежать, значит, и дышать ему станет легче. В свою очередь, Мастер Зелий как-то особенно легко и проникновенно улыбнулся своему медбрату, эх, чего только тот не разглядел в выражении осунувшегося, заострившегося лица, кажется, вопреки логике, ещё и ещё побледневшего пациента. Снейп со свистом втянул воздух, не находя нужным скрывать муку быстро прошедшего, но запредельно сильного приступа боли в сердечной мышце, сразу после чего разразившись сухим выворачивающим наизнанку кашлем. Гарри напоил несчастного с помощью своей волшебной палочки и Aquamento. Алхимик, уже не в силах и голову повернуть, лишь скосил глаза, в которых ясно выражалась самая непосредственная благодарность за понимание без слов. … В старину красиво говорили, что существует якорь спасения, существует и взгляд, молящий о спасении. Верно, когда душа человеческая с болью силится свергнуть оковы бренного, так недавно полного сил тела, и вырывается этакий неподдельно прямодушный взгляд у людей самых скрытных и в любом обществе постоянно носящих личину невозмутимости, олимпийского спокойствия и бесстрастного хладнокровия. Именно таким признательно-возвышенным и показался впечатлительному Гарри взгляд Северуса. Вскоре Мастер Зелий собрался с последними, как самому чудилось, силами, ибо столь дурно, беспрерывно больно и, честно говоря, смертельно жутко, ему, опытнейшему шпиону, вынесшему величайшее множество магических наказаний и пыток, никогда не бывало. Ему казалось, он гибнет от удушья, и ужас режет уши напополам. Он и хотел бы шёпотом, да ясно произнести одну-единственную реплику в тщетных поисках утраченного времени, под завязку забитого обмороками и несвязными мыслями, но получился хрип, жалящий покидающее рассудок и душу человеческое достоинство: – Ныне мне легче кратко продиктовать рецепт, чем подробно рассказывать, как разыскать его в лаборатории среди кипы других записей. Северус ненадолго умолк, отчаянно не желая мучиться, быть может, напоследок, ещё и по поводу уязвлённой гордости – в его понимании, стержня оного достоинства. А продолжил он почти нормальным тоном, чуть только взволнованно и торопливо: – Призови-ка себе всё нужное для письма, да пройдись по комнате несколько раз, затем соверши скорый променад по коридору. Я хочу… – паузы избежать всё ж не удалось. Она оказалась необычно зловещей даже для этого знаменательного дня, сопровождаясь не столько рваным, неимоверно тяжким дыханием, как глубоким, сиплым стоном, рвущим слух выжившего и душу умирающего, мысленно сказавшего себе: "Ко всем чертям хоть семикратно очищающие книжные ритуалы, и впрямь поздно!.. А, чёрного кобеля не отмоешь…". Мучительно трудно и медленно сглотнув вязкую горькую слюну, Северус едва вымолвил: – Я хочу быть уверен в твоём добром здравии. Иди, прогуляйся мне на радость. А я-то сейчас, уверен, страшен, как чёрт и его малютки, правда же? – по-маггловски пошутил алхимик. Да уж, не надежда, а ехидство умирает последним, по крайней мере, в случае с Северусом Тобиасом Снейпом. Гарри Джеймс Поттер с трудом выжал улыбку, не поняв соль остроты, и поспешил выполнить ясное указание, практически бегом (ведь каждая минута на счету!) проскакав по гостевой и коридору, не увлекаясь с этим – пока не до прогулок. Он чувствовал себя на подъёме, о чём и сообщил Снейпу, с налёту не заметив, что тот снова в обмороке. – Надо принести ему хотя бы нюхательную соль, – просто, как всё гениальное, внезапно осенило Поттера. Спасённый спасатель Спасителя с места рванул в лабораторию, не изволив заметить, что у него сразу получилось в неё попасть, и тут же нашёл то, что нужно. Это была большая банка с притёртой крышкой, под которой обнаружилась пахнущая едко, до слёз, сухая марля в несколько слоёв. К тому же, уже в злополучной гостевой оказалось, что банка подписана. Недолго думая, Герой сунул вонь несусветную прямо под нос алхимику, чудом не повредив ему слизистую. – А, Вы нашли её, слава богам, – тот чихнул, сморщив нос и не сумев прикрыть рот рукой, но и не вздумал обратить на этот "верх невоспитанности" никакого внимания. Вообще-то, судя по официальному тону и взгляду свысока, хоть не резкому и подслеповатому, Северус не узнавал Гарри даже вот так, нос к носу. Он преспокойно оповестил, ни к кому лично не обращаясь, как будто частично уже, или, всё же, ещё, одной ногой в могиле ли, в сумерках ли предвечных, по ту сторону: – Штука отвратительная, зато ещё способна мне помочь, что не может не радовать. Всё не так уж плохо. – … Итак, на чём мы остановились? – хлопая глазами, прочищая их от выступивших из-за соли слёз, растерянно спросил не то решивший отдохнуть от излишне затянувшегося, чересчур трудного умирания, то ли, правда, временно приободрившийся, ради разнообразия разглядевший мистера Поттера Снейп. Молодой волшебник тихо мучился неразрешимой проблемой: если Сев таки возвратился в мир живых без своего разлюбезного Кроветвора, то это ненадолго. Главное в другом: успеет ли тот до следующего обморока продиктовать, а он сам исполнить с приемлемым качеством при его-то «познаниях» в Зельях, по какой-то продвинутой рецептуре приготовления незнакомого варева, да ещё и в большущем объёме? Ведь права на ошибку нет, третий обморок Сева станет либо последним, либо… тоже последним, но в совершенно ином качестве. Но он уже готов был утешиться тем, что глаза боятся, а руки делают, как… К месту ли, нет, мистер Поттер сквозь пелену некоего тумана, вспомнил вечерние слова Северуса о жестоком маггловском боге, любящем число три. Именно это бессердечное божество ни за что, ни про что обрекло невинное дитя на проживание в глухом, жутком чулане с паутиной по углам, в доме ничем богоугодным не выдающейся ближайшей родни. Такая вот "епитимья" легла на хрупкие, цыплячьи плечики ещё и полуслепого от природы Гарри. Понятное дело, что взрослый Герой не забыл и не простил эту величайшую несправедливость провидения ли, высших сил, мирового разума, всё равно, важнее, что маггловского изобретения. А лишь накануне выяснилось, что это несправедливое, мало того, не имеющее сострадания, чужеродное божество умеет считать только до трёх, иначе откуда такая патологическая привязанность именно к этой цифре?.. Раз так, похоже, четвёртого обморока не будет, и всё-таки нужно из кожи вон выпрыгнуть, чтобы предотвратить самую его случайность. Логичный ход мыслей для впавшего в панику, к тому же, не знакомого ни с христианством, ни даже с основами абсолютно иной культуры мага, которого всегда выручали только такие же, как он – волшебники? Можно смело сказать: «да», бесспорно, логичный, учитывая отдельно взятого Гарри Джеймса Поттера со всеми его достоинствами и недостатками. Не вздумав возвращаться к милому сердцу близкому общению, по некой причине отвергнутому Севом после очередного падения в бездонное нутро сумрачного небытия, мистер Поттер сообщил наиболее официально, подстроившись под манеру "этой версии" профессора Снейпа: – Вы изволили остановиться на диктовке рецепта своего уникального Кроветворного зелья, сэр. Я весь внимание. – Отлично, пишите, по возможности сокращая слова. Лунный камень поместить на дно кипящего котла с пятью пинтами очищенной воды двумя стеклянными палочками… быстро растолочь и растереть… добавить… всё перемешать десять раз по часовой стрелке и столько же против, оставить на десять минут прокипеть… в это время мелко нарезать… всё вновь смешать… полных циклов таких должно насчитываться также десять... Северус справился со своей частью плана по спасению утопающих и тотчас откровенно выдохся, но и нагрузка была несоизмеримо велика. Гарри радостно прикинул в уме, что вполне себе способен не без труда, да произвести положенные действия правильно и с первой попытки, а то второй же не предвидится. Он так и подскочил с исписанным пергаментом, раскланиваясь на ходу, не желая брать в голову, что оставленного без необходимого присмотра, невообразимо сильно и неясно, как, отчего пострадавшего алхимика всенепременнейше ждёт тот самый запретный четвёртый обморок. Самое ужасающее, что из него Сев уже не выйдет сам… если вообще можно будет его "оттуда" вытащить хотя бы за нос. – Позволите приступать, многоуважаемый профессор, сэр? Право слово, не мог же Герой раздвоиться! А где, в каких краях прохлаждается этот "вечно молодой, вечно пьяный" друг-волшебник… одни демоны Посмертия знают! – Да, а когда всё завершите, наполните зельем стакан с делениями на две пинты с "хвостиком", а я его быстро охлажу, – "ненастоящим", едва не голоском кокетничающей светской жеманницы ответствовал Снейп, правда, недвижимый и с блуждающим взором, что сделало его манеру какой-то балаганной. Эх, да хоть каким тоном сейчас Сев не заговори, даже грохочущим басом а ля Хагрид, Гарри бы не вздумал удивляться, время дороже. Он снова полетел в лабораторию и с помощью описаний её аккуратного хозяина быстро нашёл все ингредиенты, наскоро изумившись количеству лунных камней в ящичке. Как явственно припомнил Гарри, эти камни были неотъемлемыми компонентами Аконитового зелья. Ну и что такого, собственно говоря? Мало ли, для чего они ещё нужны и обязательно – обязательно! – уже вскоре понадобятся здоровому и энергичному Севу, самому гениальному Мастеру Зелий в мире. А теперь за дело! … Гарри Поттер, вокруг которого всё рушилось, в муках погибал только-только народившийся его новый дивный мир, складываясь внутрь себя, как карточный домик, сполна прочувствовал и осознал, что сам является чьей-то единственной и незаменимой опорой. И не чьей-то там абстрактной, как было прежде, дескать, Герой должен спасти Человечество ценой своей жизни, нет! Простой смертный человек должен спасти другого смертного, потому что без этого язвительного, страшно далёкого, и разом, невероятно близкого мужчины, нет смысла жить самому. При таких обстоятельствах в любом мало-мальски гуманном создании просыпается голос долга, а Герой магического мира, как известно всем и каждому на свете – самый человечный человек. Возможно, на данный момент всё это было выше уровня его понимания, а точнее – ему просто-напросто некогда было предаваться умозрительному умствованию. Он должен помогать руками, а не забивать себе голову риторикой, и он действовал бессознательно, поступая так, а не иначе, возможно, впервые со Школы имея целью не бахвальство и рисовку, в результате чего рождался на свет новый бестселлер о своих расчудесных Подвигах. … Котёл с пятью пинтами воды закипал и нужно было положить на дно лунный камень палочками, и без того скользкими. Но Гарри, к своему собственному удивлению, удалось сделать это с первой попытки. Первый цикл прошёл без единой запиночки, как по маслу. Теперь нужно было резать жёсткие стебли златоглазки обыкновенной, и далее по схеме. Поттер откровенно упарился после того, как закинул все основные ингредиенты в котёл, хотя был почти дезабилье. Оставались пустяки, всего понемножку, мешать-мешать-мешать, давать прокипеть, и Гарри с удесятерёнными силами под стать десятикратной рецептуре зелья резал, толок и растирал. Наконец, зелье было готово, и новоиспечённый удачливый зельевар осторожно перелил в самый большой мерный стакан часть содержимого котла, догадался обернуть стеклянную ёмкость полотенцем и так отнести Северусу, который… увы, кто бы сомневался, пребывал в обмороке, да каком! Обморок обмороку рознь, – это мистер Поттер уже отлично зазубрил и осознал. Прослушивание грудной клетки чутким ухом спасателя показало едва различимое неровное дыхание и столь же слабенькое сердцебиение, неровное, да пугающе гулкое. Герой-одиночка бегло осмотрел безжизненно распростёртое тело. На лицо Северуса Снейпа он инстинктивно устрашился взглянуть, не желая понапрасну рвать себе душу, и правильно сделал. Однако, присутствуя при агонии, нельзя не заметить вдоволь вещей, пугающих до нервного озноба. Белоснежная рука, кажущаяся хрустально хрупкой, лежит поверх одеяла кистью вверх. А истончившиеся пальцы – ох, и мрачная же жуть! – рывками, судорожно сгибаются, причём, не все вместе, а как-то по одному, по два… Вот судорога отпускает, и ладонь вновь расслаблена и недвижима. Но минует бесконечное мгновение, когда Гарри от ужаса слышит только своё бешеное сердце, колотящееся, похоже, на всю комнату, и вздрагивает вся кисть, а пальцы её люто сводит, и аккуратно подстриженные ногти Северуса впиваются в ладонь с такой инфернальной силой, что она лениво, медленно кровоточит. Словом, Гарри застал агонию в самом разгаре, а это зрелище не для слабонервных. – Великий всемогущий Мерлин, помоги ему возвратиться ко мне, в мир живых… Услышь меня в последний раз, придай отваги и сил. Поттер взмолился почтительным шёпотом, как над покойником, успешно сбросил оторопь, вновь принявшись действовать. Нужно же хотя бы попытаться вернуть Сева с того света, нужно, нужно, нужно!.. Это намного лучше и правильнее, чем после всю жизнь вспоминать эти ногти, вонзившиеся в нечувствительную плоть хрупкой ладони. Что же за невыразимую боль и ужас одиночества чувствовал… нет-нет, именно сейчас чувствует погибающий Северус, пока он, Гарри, окаменел со спасительным зельем и обливается потом от страха! Как назло, в гостиной и столовой, библиотеке, холле, на кухне и, кажется, в недрах за глухо запертой заклинаниями дверью спальни Северуса, – везде, везде, повсюду! – зазвонили на разные голоса часы. Будто бы исполнились все механизмы оные Духа Злобного, и начали говорить на иных языках, как Дух давал им провещевать. **** Это было до волос дыбом громко и резко, потрясающе до оснований, неумолимо, как сама Смерть, и у содрогнувшегося от неожиданности Героя не нашлось слов даже для грязной ругани, способной хоть немного сбросить внутреннее напряжение. Напротив, его едва не захлестнула с головой волна паники и не увлекла в пучины безбрежного океана Ужаса и Отчаяния. Действительно, бывают роковые мгновения, когда ничто не производит столь удручающего впечатления, как бой часов. Это откровенное признание Времени – изобретения человечества – в полном безразличии к отдельным его представителям, и вообще, ко всему много о себе возомнившему роду людскому. Более того, это сама Вечность, неисчислимая никакими человеческими ухищрениями, презирающая всё и вся, громогласно, размеренно и хладно заявляющая: "А мне что за дело?" Но Гарри в одиночку справился и с этим воплощённым напоминанием о Смерти для всех и каждого, кто когда-либо рождался на Земле. Он снова и снова приказом истощившегося беспрерывной экзальтацией и работой на грани возможностей, но не сдающегося разума переключился на деятельность, пускай нелогичную, но всё лучше того, что декларировал нестройный хор треклятых часов. Он вновь сунул умирающему под нос нюхательную соль – никакого результата; не брезгуя, попытался поцеловать вялый слюнявый рот со сжатыми судорогой челюстями – ничего; опять дал нюхательной соли уже надолго. Северус инстинктивно сделал едва заметную попытку отдёрнуть голову от источника резкого отвратительного запаха. – Ха! А подействовала пакость-то, значит, оживает, аж я надышался до слёз, – нервно пробурчал Герой. Он лёг, прижавшись так и не остывшим после спешной варки Кроветвора торсом к рубашке Сева, что сделать было проще простого: сюртук был давно расстёгнут, так же, как и жилетка и верхние пуговицы рубашки. От большего стриптиза Северус в то время категорически отказался. Здесь и сейчас Гарри наплевал на неуместные "не хочу, не буду", рывком обнажил грудь и живот агонизирующего возлюбленного, возжаждав согреть его, казалось, коченеющее тело, растереть, заставив кровь циркулировать, хоть как-то выполняя свою функцию "источника жизни и средоточия души" по некоторым верованиям. Ни о них, ни об обязанностях вен и аорт, Гарри, вполне естественно, и знать не знал, но упорно действовал, действовал, действовал, согласуясь с одной только интуицией, как любой из нас в сложнейших жизненных ситуациях. Так уж вышло случайно, что спасатель Спасителя с силой надавил ладонью на грудь прямо над сердцем… и услышал, будто эхо, ответившее сердце, несколько его громких, почти правильных удара. Гарри воодушевился, надавил туда же, подлаживаясь под его стук, но тут наткнулся на логово обыденной неудачи. Обмякшее, потерявшее упругость тело Сева всего-то ушло в недра набросанных в беспорядке подушек и скомканных покрывал, сердце же промолчало. Минуту спустя кипа этих мягких, когда-то необходимых вещей, оказалась разбросанной по полу, а Северус лежал лишь на одном лишь довольно жёстком на счастье, матрасе. Вскочив на кровать, Гарри по квиддитчной привычке верно перегруппировался, встав на оба колена и перенеся вес тела на руки – всё, чтобы давить на грудь безвольно раскинувшегося Сева как можно сильнее. И всё это единственно инстинктивно! Так он вжимал с недюжинной силой уже обе положенные крест-накрест ладони напротив сердца, и оно ответило; отпустил грудь, и изо рта Сева вырвался первый выдох. Полный веры только в свои силы, позабыв обо всех богах, вместе взятых, волшебник Гарри Поттер нутром дошёл до чуть ли не правильного искусственного закрытого массажа сердца, естественно, и ухом не слыша о такой маггловской медицинской премудрости. Сердцебиение становилось всё громче, Герой уже не слушал своё взбалмошное сердце в висках и во лбу, отдавая всё внимание одному только возвращающемуся к относительной норме дыханию, изначально поневоле вырывавшемуся из омертвевших лёгких алхимика. Попавшим в ритм надавливанием на грудную клетку мистер Поттер добился вполне допустимой нормализации дыхания, без надсадных хрипов, а проблемы с вновь заведшимся пламенном мотором были позади. Так половина дела была сделана. Осталось "всего ничего": пробудить сознание, чтобы Сев смог выпить спасительное зелье, а то не может же Гарри, как подмастерье, вечно поддувать меха незримой, но отлично слышимой внутренней кузницы Сева... Главное, что погибавшему магу до этой чересчур целенаправленной попытки упасть по ту сторону жизненно необходим был один только его, какой-то особо крутой Кроветвор, а Укрепляющее будет принесено сразу после. И тут случилось долгожданное чудо – умирающий алхимик прохрипел: – Зелье… тут? – Да, но оно ещё довольно горячее. – Где… оно? – На прикроватном столике. Гарри осторожно поднёс к лицу Северуса исходящее паром питьё. Стихийный маг привычно попытался применить невербальное заклинание охлаждения. Ничего не изменилось, кроме самой задушевной мольбы в одном-едином слове: – … охлади-и-и… Поттер нашарил свою палочку, легонько выписал ей пируэт, сделав затем крошечный взмах по направлению к стакану, и… вздохнул с нескрываемым облегчением. Зелье не замёрзло, стакан не треснул. – Сейчас я напою тебя, Сев, – довольно пообещал спасатель, приподнимая голову пострадавшего, однако, уже явно не умирающего. Сначала волшебник глотал медленно, словно ему было больно, но потом выпил оставшуюся пинту за несколько глотков, и выдал, как показалось изумлённому Герою, смешливо сверкнув глазами: – Слишком солёное, а в остальном десять баллов Гриффиндору и ещё пятьдесят за то, что вывел меня из почти смертельного обморока. И как только тебе это удалось? – Не скажу, пусть это останется достижением исключительно нюхательной соли. – Неси-ка сюда остальное зелье, ты не представляешь всей глубины моего недостойного страха, когда ты применил заклинание оледенения… Просто ты плохо учил Чары. Впрочем, как и всё остальное, – "поблагодарил" Снейп. Гарри с мягкой улыбкой выслушал его сбивчивую тираду, через миг вернувшись со вторым полным стаканом дымящегося зелья. – Знаешь, а там ещё осталось с полпинты. Будешь? – Разумеется, я выпью всё до последней капли, а ты пока поищи Укрепляющее зелье, его надо немного, с четверть пинты. Оно подписано и стоит в шкафчике с пустыми фиалами из-под Кроветвора. Будь так любезен, принеси поскорее два флакончика. Поттер и впрямь моментально обрёл нужное зелье, в то время как набравшийся первых, самых необходимых сил Снейп успешно охладил Кроветворное. Едва профессор выпил оба зелья, как тот же странный, небывалый в прежних, учебных ситуациях, но смутно знакомый румянец кирпично-красного цвета выступил на шее и щеках недавней жертвы припадка избыточной филантропии. – Когда же я видел точно такой же румянец во все щёки? – задался первоочередным, – но каким же спокойным и созерцательным! – вопросом переутомившийся рассудок Гарри. – Да, точно помню, что Сев сам тогда дико смутился, выпроводив меня из дома без лишних разговоров и, уж точно, по обыкновению, не опускаясь до объяснений..