Hard candy

      Этим вечером они встречаются в последний раз. Сегодня — у входа в Астрономическую башню. Бакуго приходит точно в назначенное время — как приходил всегда — и застаёт ту же картину, какую заставал уже не раз: Тодороки сидит на подоконнике, отрешённо глядя в окно.       — Говорил же, не приходи заранее, — Бакуго, как и в предыдущие разы, не может удержаться от ворчания. До прозрачности бледное, с намёком на лёгкую синеву — в цвет шармбатонской форме — лицо Тодороки выводит его из себя. — Ты нахрен весь посинел, пока торчал здесь.       Бакуго привычно стаскивает с плеч подбитый мехом плащ. Этот элемент формы студента Дурмстранга носить вовсе не обязательно, тем более в Хогвартсе, где так тепло, что Бакуго мог бы рассекать в одной майке. Но он носит. Чтобы вот так снимать и небрежным жестом набрасывать на голову Тодороки, закрывая тяжёлой тканью это тупое красивое лицо.       У подножия лестницы, ведущей на смотровую площадку башни, всегда гуляют сквозняки. Бесцельно околачиваться здесь в тонкой, из голубого шёлка форме Шармбатона — разве не тупость? Вдвойне тупо сидеть на подоконнике, приникнув к холодному стеклу. И тупо втройне делать всё это, будучи долбаным Тодороки, и без того постоянно мёрзнущим из-за перемены климата. По его словам, в Шармбатоне круглый год поддерживается идеальная температура. Хогвартс с вечными сквозняками и голыми каменными полами заставляет Тодороки ёжиться от холода. Бакуго, привыкший к северным ветрам Дурмстранга, не понимает этого, но свой плащ всё же одалживает. По собственной инициативе.       — Мне было скучно, — отвечает Тодороки. Каждый раз он говорит что-то подобное, будто других дел, кроме как тупить на подоконнике, у него нет. Он стаскивает с головы чужой плащ, закутывается в него, словно так и должно быть. Его побледневшее лицо быстро приобретает нормальный цвет, тронутые синевой губы розовеют. Волосы, пришедшие в беспорядок после встречи с плащом, складываются в безукоризненную укладку — как по волшебству.       «Чтоб тебя!» — Бакуго это раздражает.       Многое в шармбатонце раздражает его, а кое-что откровенно бесит, но когда Тодороки, соскользнув с подоконника, наклоняется к его уху и произносит тихое «спасибо»… Если вкратце, Бакуго чувствует, как магическим образом восстанавливаются его нервные клетки, чуть раньше сгоревшие в пламени раздражения.

***

      Их первая встреча случилась здесь же, у входа в Астрономическую башню, чуть больше двух месяцев назад. Впервые за время пребывания в Хогвартсе Бакуго безнадежно заблудился. От сокурсников, приехавших вместе с ним на Турнир Трёх Волшебников, он слышал о здешних лестницах, способных менять направление и заводить учеников в глухие закоулки замка. И вот, спустя месяц после второго испытания Турнира он смог на собственной шкуре почувствовать коварство хогвартских лестниц. Он очутился в незнакомом коридоре, который вёл к единственной двери. Дверь была деревянной и прочной на вид, со скруглённым верхом. Бакуго направился к ней, рассудив, что возвращаться на спятившую лестницу ему не хочется. Дверь украшала ручка в форме бронзового кольца, и Бакуго схватился за него как раз в тот момент, когда кто-то толкнул дверь с обратной стороны. Едва не получив по лицу дверью, Бакуго отшатнулся и разразился потоком ругательств. Ругался он обычно на японском — привычка, перенятая у вспыльчивой матери, — хотя в остальное время говорил на болгарском или на английском. Японскую брань почти никто в Дурмстранге не понимал, что позволяло отвести душу даже в присутствии профессоров. И в ту минуту Бакуго не постеснялся, обрушив своё негодование на человека за дверью. Он всё ещё сыпал отборными выражениями, когда дверь окончательно распахнулась, и на него дохнуло сквозняком. На миг всё перед глазами застила бледная лазурь. Бакуго моргнул и выплюнул последнее ругательство. Перед ним стоял парень в форме Шармбатона и смотрел так, что Бакуго тут же захотелось разбить незнакомцу лицо.       — Чего застыл, придурок? — прорычал Бакуго на английском. — С дороги!       Он плечом оттеснил шармбатонца в сторону и шагнул на площадку, которая скрывалась за деревянной дверью. В центре площадки начиналась каменная лестница. Бакуго запрокинул голову в попытке разглядеть, куда она ведёт, но узкий многоступенчатый винт через несколько пролётов терялся во мраке. Башня какая-то, догадался Бакуго. Только какая именно? В Хогвартсе уйма башен. Куда его занесло?       Позади раздался шорох. Бакуго предположил, что источником звука был парень в голубых шелках — его шагов, возвещавших об уходе, слышно не было. Общаться с феями из Шармбатона в планы Бакуго не входило. Он продолжил разглядывать лестницу, размышляя, как будет выбираться отсюда.       Шорох повторился, на этот раз за его плечом.       — Извини, ты говоришь по-японски? — спросил шармбатонец. Его голос оказался приятным, но звучал довольно прохладно. Английский, на котором он говорил, был так неуклюж, что Бакуго невольно фыркнул.       — Вроде того, — ответил Бакуго по-английски, не оборачиваясь.       За его плечом повисла задумчивая тишина. Чутьё подсказывало, что самое время сваливать отсюда, иначе незнакомец продолжит его доставать.       — Моя просьба прозвучит странно, — когда парень из Шармбатона вновь заговорил, Бакуго убедился, что чутьё его не обмануло, — но мы можем немного поговорить? На японском.       Учитывая, что говорил он по-японски, к тому же на кэйго, звучало это и правда странновато. Бакуго взглянул на него через плечо. Шармбатонец выжидающе молчал. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что он чуть выше, чем Бакуго, и чуть меньше фея, чем остальные студенты Шармбатона, гостившие в Хогвартсе. Необычная форма глаз выдавала в нём полукровку с азиатскими корнями, но его японский был грамотней и чище, чем японский стопроцентного японца Бакуго. В целом этот парень выглядел как источник геморроя. Бакуго приехал поболеть за чемпиона Дурмстранга и геморрой не входил в его планы — так же, как болтовня с шармбатонцами.       Но до завершения Турнира Трёх Волшебников оставалось ещё два-три месяца. Чертовски скучных два-три месяца.       — Только если без официоза, — ответил Бакуго, также на японском. Разумеется, не на кэйго. Он отвернулся от шармбатонца и снова сосредоточился за лестнице. — И начнём вот с чего: что это за сраная башня и как вернуться в библиотеку?       Ни где они очутились, ни как добраться до библиотеки шармбатонец не знал. Сказал лишь, что тоже заблудился, потом представился и замолчал.       Для того, кто просил о беседе, Тодороки оказался не слишком разговорчивым. Бакуго быстро понял, что говорить придётся в основном ему. Проблема состояла в том, что он и сам не из болтливых. Как ни странно, на обратном пути из башни в библиотеку им удалось выстроить некое подобие диалога. Пусть и состоял он из банальностей вроде взаимных представлений и рассказов о своих семьях.       — Мой отец японец, но работает в Министерстве магии Франции, в отделе магического правопорядка, — говоря об отце, Тодороки смотрел строго перед собой, и его голос, как показалось Бакуго, звучал холоднее прежнего. — Он постоянно в разъездах, мы редко видимся. Я живу с матерью, двумя старшими братьями и сестрой, — на этих словах его тон заметно потеплел. — В Лилле, родном городе матери. Дома мы говорим по-японски или по-французски, и профессора в Шармбатоне предпочитают французский язык, поэтому мой английский ужасен. Здесь все говорят по-английски, и это немного напрягает. Услышать твой японский было… — он выпалил что-то на французском, неожиданно эмоциональное и непонятное. После чего пояснил на японском: — Я был потрясён и восхищён — да, пожалуй, именно так. Рад нашему знакомству, Кацуки Бакуго.       То была самая длинная фраза, которую Бакуго услышит от Тодороки, и за неё пришлось расплачиваться подробным рассказом о своей семье. А Бакуго и рассказывать-то особо не о чем было. Его родители перебрались из Японии в Болгарию еще в юности, последние годы отец работает в крупном магическом госпитале, а мать — учёный-зоолог, чокнутая фанатка драконов.       — Временами она сама напоминает старую злобную дракониху, — скривился Бакуго, вспомнив, как из-за некоторых его проделок мать чуть ли не огнём дышала.       Тодороки улыбнулся. Улыбка у него была чудна́я, неуловимая — едва коснулась губ и тут же растаяла.       — Ты какого хрена ухмыляешься? — возмутился Бакуго, на ходу толкнув его плечом. И хотя он вложил в удар определенную силу, Тодороки даже не повело.       — Прости, — извинился Тодороки. С серьёзным лицом, но совсем не убедительно. — Пожалуйста, продолжай. Расскажи о Дурмстранге.       За оставшийся отрезок пути Бакуго говорил больше, чем за предыдущие месяцы в Хогвартсе.       Когда они наконец выбрались из хитросплетения коридоров, Тодороки сказал:       — Было здорово.       «Вряд ли он имеет в виду сорокаминутное блуждание по замку», — подумал Бакуго.       — Когда мы разговаривали на японском, у меня возникло необычное ощущение, — задумчиво продолжал Тодороки. — Как будто я снова дома.       Бакуго посмотрел на него, как на идиота.       — И твой голос мне нравится, — добавил Тодороки. — Я мог бы слушать его часами.       — Херню не неси, — рявкнул Бакуго, нахмурившись. Может, в академии фей говорить такое в порядке вещей, но в Дурмстранге за стрёмные комплименты можно было и по лицу получить.       — Ладно, — Тодороки как ни в чём не бывало кивнул. Похоже, грубость его не задевала.       Пару минут он молчал.       «Ждёт, пока я успокоюсь, а потом опять что-нибудь выдаст», — предположил Бакуго. Ему хватило тех сорока минут, чтобы составить некоторое мнение о личности Шото Тодороки.       — Как-нибудь ещё пообщаемся? — Тодороки и правда выдал.       — А оно мне надо? — откликнулся Бакуго с усмешкой.       Его слова озадачили Тодороки, и это выглядело так комично, что Бакуго смягчился.       — Может и поболтаем, — с показным безразличием бросил он. И ехидно добавил: — А пока учи язык, придурок.       Засунув руки в карманы, он повернулся к Тодороки спиной и зашагал в сторону библиотеки, чтобы наконец дочитать книгу о квиддиче, которую начал еще позавчера.       На следующее утро, во время завтрака в Большом зале, Тодороки помахал ему со своего места за гостевым столом шармбатонцев. Соседи по столу смотрели на Тодороки с удивлением и пытались проследить направление его взгляда.       «Вот же заноза в заднице», — подумал Бакуго и махнул в ответ.       Через пару минут на его плечо опустилась хрупкая бумажная бабочка. Зачарованная записка. Безупречные — прямо-таки произведение искусства каллиграфии — символы складывались в вопрос:       «Поговорим?»

***

      — Завтра на рассвете мы возвращаемся в академию, — голос Тодороки всё ещё звучит хрипло. Сорвал, болея за чемпиона Шармбатона. Третье испытание Турнира провели два дня назад, и победителем стал представитель Хогвартса.

***

      После церемонии вручения кубка они случайно наткнулись друг на друга в замке.       — Дерьмо, наверняка всё подстроено, — Бакуго рвал и метал, так как до последнего был уверен в победе Дурмстранга.       — Это невозможно, — прохрипел Тодороки. Он выглядел раздосадованным и морщился от боли в горле, но держал себя в руках.       — Да знаю я, что невозможно, — огрызнулся Бакуго. Вдохнул, выдохнул, пнул стену в коридоре, по которому они шли. — Просто бесят довольные рожи хогвартских мудил.       — Меня тоже, — по Тодороки нельзя было сказать, что он взбешен, но Бакуго ему поверил. Тот, кто до хрипоты орал, поддерживая сокурсника, не мог смиренно принять поражение.       Увидев тогда, на трибунах, с каким неистовством Тодороки болеет за свою школу, Бакуго ощутил, как по затылку прокатилась волна мурашек. Тодороки выделялся даже среди сияющих, как фарфоровые статуэтки, шармбатонцев. Отчего Бакуго не заметил его раньше?

***

      — Мы отчаливаем через несколько часов, как только стемнеет, — Бакуго опускается на нижнюю ступеньку лестницы и смотрит на Тодороки, пытаясь прочесть его настроение.       У Бакуго вот настроение так себе. Конечно, он рад, что наконец свалит из Хогвартса, куда вообще не хотел тащиться — какой смысл присутствовать на Турнире, принять участие в котором не можешь? И ведь всего-то нескольких месяцев до семнадцатилетия не хватило.       «Нет бы провести долбаный турнир в следующем году», — в очередной раз думает Бакуго. Уж он бы зубами выгрыз кубок и принес славу своей школе.       Это с одной стороны. А с другой стороны — Тодороки. Вроде знакомы всего ничего, но понимание того, что они больше не увидятся, наполняет Бакуго вязким унынием. Ему хочется напоследок послушать чеканно-правильный японский выговор с редкими вставками гортанного французского, из которого ни слова не понятно.       И хотя обсуждать такие темы не в стиле Бакуго, он спрашивает:       — Уже решил, чем займешься после выпуска?       Тодороки садится рядом. Ступенька достаточно узкая, чтобы они соприкасались плечами при каждом вдохе. У Тодороки раздражающая привычка смотреть пристально, прожигать взглядом, и терпеть это с близкого расстояния почти невыносимо. Бакуго едва сдерживается, чтобы не схватить его за подбородок и не заставить отвернуться.       — Я думал об этом, но пока не определился. Директор говорит, что лучше всего мне даются боевая магия и целительство, и при выборе профессии стоит отталкиваться от этого. Если стану боевым магом, отец будет в восторге, — бормочет Тодороки. И улыбается. — Так что я склоняюсь к профессии целителя.       Бакуго усмехается. Всё-таки сарказма в Тодороки хоть отбавляй.       — А у тебя уже есть планы на будущее? — Тодороки поворачивается к нему, и теперь вместо плеч соприкасаются их колени.       — Квиддич, — без раздумий отвечает Бакуго. Сквозь ткань брюк он чувствует чужое тепло. Он рад за согревшегося Тодороки, вот только его самого бросает в жар как-то слишком уж сильно. — Я буду играть за нашу сборную.       Не «планирую играть», а именно «буду». Бакуго не сомневается в том, что добьется своего. Мать шутит, что управлять метлой он научился раньше, чем ходить. Шутки шутками, но недавно он отобрал позицию капитана факультетской команды у старшекурсника, а это кое о чём говорит.       — Непременно приеду поболеть за вас, — Тодороки воспринимает его слова как точный прогноз будущего.       — Если будешь болеть так же, как на Турнире, остальные болельщики смогут с чистой совестью сидеть молча да флажками помахивать, — Бакуго пытается подколоть Тодороки, но тот с важным видом кивает.       — Тогда я буду болеть ещё сильнее.       — Нет, пожалей мои уши, — Бакуго отмахивается. — Ты же говорил, что не фанат квиддича.       — Я приеду не ради квиддича, а ради тебя, — голос у Тодороки ровный, будто ничего особенного он не говорит. — Думаю, за это время мы стали хорошими друзьями.       Бакуго кажется, что его только что прокатили на американских горках — первая фраза Тодороки была щекочущей нервы вершиной, а вторая стремительным падением, от которого внутри что-то тошнотворно сжалось.       — И в каком месте мы друзья? — с усилием выдавливает Бакуго. Губы кривятся в пренебрежительной ухмылке. — От скуки время убивали, вот и всё.       — Я так не считаю, — Тодороки наклоняется к нему, окончательно разрушая личное пространство Бакуго, которого благодаря узкой ступеньке и так почти не оставалось. Он хрипловатым шепотом произносит несколько слов на французском.       — Отвали, не понимаю я твой грёбаный французский! — Бакуго, на секунду ошеломленный, приходит в себя и отталкивает его. Сердце колотится как сумасшедшее.       Откуда-то сверху доносится шум. Бакуго поднимает голову, вглядываясь в верхние пролёты. Тодороки также напряженно глядит вверх. Всё это время на смотровой площадке башни кто-то был?       Бакуго уже на ногах. Ему плевать, стала источником шума заблудившаяся сова или упавший с крыши снег, или же в башне есть кто-то кроме них. Он просто хочет поскорее уйти отсюда. Из-за напряжения, стихийно возникшего между ними, Бакуго трудно дышать.       — Наверное, нам нельзя здесь быть, — Тодороки поднимается со ступеньки, шурша плащом. — Каждый раз, когда я приходил сюда, дверь была заперта. Приходилось отпирать её с помощью палочки, — жалуется он, вздыхая.       — Мы гости, потерпят, — Бакуго хватает его за рубашку и тянет в сторону двери. — Мне собираться пора, пошли.       Теперь прогулка от Астрономической башни до наиболее оживленной части замка занимает у них не больше двадцати минут. Судя по взглядам встречающихся им студентов, идущие вместе дурмстранговец и шармбатонец — любопытное зрелище. До Бакуго с опозданием доходит, что его плащ по-прежнему на Тодороки.       «Так даже лучше, — думает он. — Пусть все видят».       Тодороки ни взгляды, ни плащ как будто бы не волнуют, но он хмурится, шагая рядом с Бакуго.       — На лестнице я сказал, что хочу написать тебе письмо, когда вернусь в Шармбатон. Не знаю, почему сделал это на французском. Наверное, потому, что неловко предлагать переписываться, когда твою дружбу отвергли, — говорит он после затянувшегося молчания. От его тона стены могли бы покрыться коркой льда.       — Нехрен было так напирать со своей дружбой, — Бакуго раздражённо дёргает плечом. — И если бы ты не начал выделываться, каркая на французском, то узнал бы, что я не против писем. Хотя не факт, что сова найдет дорогу в Дурмстранг, мы надёжно скрыты от посторонних.       — С доставкой я как-нибудь разберусь, — хмурое лицо Тодороки мгновенно проясняется, голос теплеет.       К тому моменту они добредают до перекрёстка из четырёх лестниц. Здесь они обычно расходились, после чего каждый возвращался к сокурсникам.       — Спасибо за компанию, — Тодороки протягивает руку для рукопожатия. — Я рад, что в нашу первую встречу ты не послал меня, хотя тебе явно хотелось это сделать.       Подавленное настроение Бакуго сменяется спокойствием со сладковато-горьким привкусом. Выходит, такова на вкус разлука? Мысль настолько сентиментальная, что ему становится до смешного стыдно за себя. Он ухмыляется, сжимая прохладную светлокожую ладонь.       — До сих пор не въезжаю, что меня тогда остановило. Похоже, в тот день удача была на твоей стороне.       — Как и в последующие дни, — кивает Тодороки. Он первым разрывает рукопожатие, выпутывается из плаща и двумя руками набрасывает его на плечи Бакуго.       Со стороны это выглядит как объятия, технически это тоже объятия, да и по ощущениям они же. Бакуго задается вопросом, осознает ли Тодороки, какое воздействие оказывает на него? Если да, то с какой радости втирал ему про хороших друзей? Если нет, то этот шармбатонец запредельный идиот.       В любом случае, у Бакуго есть, что ему сказать. Наплевав на взгляды учеников и профессоров, снующих по лестницам, он наклоняется к уху Тодороки и шепчет:       — Сейчас ты просрал последнюю возможность поцеловать меня. Так что и я тебя целовать не стану. Пока, тупица.       Он несильно толкает Тодороки в грудь, вынуждая убрать руки со своих плеч, поправляет плащ и уходит. Это лучшее прощание, на которое он сейчас способен.

***

      Через несколько недель Бакуго получит послание в бледно-голубом конверте. В том письме, первом из многих, будет только одна фраза:       «Когда мы встретимся снова, я это исправлю».       — Ну-ну, — усмехнётся Бакуго над листком с изящной каллиграфией. — Лучше бы тебе сдержать слово, Тодороки.       То, что их новая встреча состоится, Бакуго знает наверняка.