Hard candy

      — Сборная Болгарии присваивает снитч и побеждает со счётом 210:60, — голос комментатора взмывает над трибунами и игровым полем, становясь заключительной точкой матча. Стадион накрывает тишина. Мгновение спустя она взрывается неистовым ликованием болельщиков.       Бакуго вытирает выступивший на лбу пот, оттягивает воротник спортивной мантии. Его шея также покрыта по́том, а тело под формой липкое, словно клеем обмазано. Бесит.       Вот так — его первая большая игра, первая победа в составе сборной, а он думает о том, как бы поскорее избавиться от потной формы и принять душ. Должно быть, ещё не до конца осознал, что они победили. Он победил. Ведь снитч, дающий 150 очков, поймал именно Бакуго. Гонка ловцов, в которой он уделал соперника, принесла победу всей команде.       «Если б не эта крылатая зараза, — думает Бакуго, глядя на слабо трепыхающийся снитч в своей руке, — матч тянулся бы ещё хрен знает сколько».       Они и так бодались с командой противника по меньшей мере часов пять. Эти ребята просто звери, шли с ними ноздря в ноздрю, и снитч Бакуго поймал при равном счёте. Благодаря сегодняшней победе их команда продвинулась в турнирной таблице. На шаг ближе к финалу Чемпионата мира по квиддичу. Неплохо для дебюта, верно?       Повернувшись к трибунам, Бакуго обводит взглядом сектор болельщиков сборной Болгарии. Полукруг трибун мерцает вспышками праздничных искр, гремит многоголосым гулом, в котором можно различить слова гимна. Если закрыть глаза, кажется, что на стадион вот-вот обрушится ревущее цунами. Бакуго вслушивается в этот рёв. Один из голосов должен принадлежать Тодороки. В последнем письме тот пообещал приехать на игру. Сейчас Бакуго нетрудно представить, как Тодороки выкрикивает его имя с трибуны. Так же, как три года назад на Турнире скандировал имя шармбатонского чемпиона.       Перед тем, как покинуть стадион, команда-победитель делает круг почёта и благодарит болельщиков за поддержку. Пока остальные игроки болгарской сборной машут фанатам, Бакуго нетерпеливо ёрзает на метле. Ему хочется поскорее смыть с себя пот, переодеться и отправиться на поиски Тодороки. Не то чтобы предвкушение их встречи затмевало удовлетворение и гордость от победы. Дело в том, что победа в сегодняшнем матче уже принадлежит Бакуго, а шармбатонская фея пока ещё нет. Три года переписки на прочную связь не тянут. За это время Бакуго не раз менял партнёров и даже попробовал завести серьёзные отношения. Но на данный момент — чертовски удачное совпадение! — он никем не обременён. Бакуго предпочитает называть это совпадением, хотя решение пустить коту под хвост единственную попытку построить с кем-то серьёзные отношения он принял, когда прочитал в письме Тодороки «я приеду на твою игру».       «Я всё ещё хочу его, — подумал тогда Бакуго. — Как последний идиот».       Вспоминая это, Бакуго устало смеётся. Его смех тонет в шквале воплей болельщиков. Он знает, что всё это время Тодороки наверняка не страдал от одиночества и вряд ли лелеял свою невинность. Они не давали друг другу глупых клятв, каждый жил своей жизнью. Но если сейчас у Тодороки кто-то есть, этому человеку крупно не повезло, потому что Бакуго подвинет любого.       Капитан команды наконец направляет метлу в сторону выхода с поля, и остальные игроки вереницей спускаются за ним. На лету Бакуго прикидывает, откуда начать поиски, и тихо бесится от того, что они с Тодороки не договорились о месте встречи.       Как выяснится позже, бесился он зря. Тодороки сам найдёт его.       Для игроков обеих команд были установлены палатки, прямо у технического выхода со стадиона. Каждая из этих палаток вмещает раздевалку с полудюжиной душевых кабинок и комнату отдыха, где игроки могут прийти в себя после затянувшегося матча. Неприметные снаружи, палатки защищены паролями на вход и несколькими охранными заклинаниями, способными отвадить чересчур напористых фанатов.       Наскоро приняв душ, Бакуго меняет форму сборной Болгарии на джинсы и толстовку — красную, с символикой команды. В таких щеголяет треть болельщиков, поэтому слиться с окружением будет несложно. Перед тем, как выйти из палатки, он надевает капюшон. Игрокам команды-победителя небезопасно слоняться в толпе фанатов, среди которых немало болельщиков проигравшей сборной. Вообще-то Бакуго сейчас должен отдыхать с товарищами по команде, обсуждая матч и готовясь к празднованию победы, после чего вместе с остальными отправиться к порталу, который перенесёт их в центральный штаб сборной, расположенный в Софии. К счастью, капитан команды отпустил Бакуго, предварительно взяв с него обещание, что ко времени активации портала он вернётся. Вернётся, конечно, не пешком же ему обратно в Болгарию тащиться. Слишком далеко, чтобы трансгрессировать.       Как только Бакуго выбирается из палатки, его на мгновение оглушает грохот фейерверков и рокот голосов. Пониже опустив капюшон, он огибает несколько шумных компаний, и тут путь ему преграждает тёмный силуэт. Осенние сумерки только-только опустились на занятое под стадион поле, и Бакуго может рассмотреть внезапное препятствие в мельчайших деталях.       Тёмно-серое пальто выглядит немного слишком тёплым для сегодняшней погоды, но Бакуго это не удивляет.       «Всё такой же неженка», — думает он, разглядывая человека перед собой.       Пальто дополняют светлые джинсы и рубашка цвета… Бакуго не силён в определении оттенков, поэтому он мысленно называет это цветом пыльного квоффла. Видеть Тодороки не в голубом странно. Не меньшей странностью оказывается то, что теперь он зачёсывает часть волос назад, открывая лицо с правой стороны. На левую по-прежнему спадают бордовые пряди чёлки.       В остальном Тодороки вроде бы не изменился: та же аура знаменитого шармбатонского обаяния, то же тупое красивое лицо и всё тот же безупречный японский, на котором он произносит:       — Привет. Поздравляю с победой.       И раньше, чем Бакуго успевает ответить, добавляет:       — Форма для квиддича тебе к лицу. Как и эта стрижка.       Бакуго неосознанно тянется к виску, скрытому под капюшоном. Бо́льшая часть его волос и сейчас топорщится непокорными шипами, но виски́ он в последнее время бреет, оставляя на них лишь короткий светлый «ёжик».       — Волосы в глаза лезли, мешало на тренировках, — зачем-то объясняет он, пряча руки в карманы. И насмешливо замечает: — А ты не изменился, по-прежнему несёшь всякую херню.       Они стоят друг перед другом, пока вокруг переливается море зрителей. То тут, то там раздаются характерные хлопки трансгрессии — некоторые болельщики покидают стадион, но основная масса не торопится расходиться.       Бакуго позволяет неприкрыто разглядывать себя, и сам смотрит на Тодороки с не меньшим интересом. Приятное открытие — они сравнялись в росте. Когда пауза затягивается совсем уж до неприличия, Бакуго усмехается:       — Чего завис, идиота кусок? Никак не налюбуешься?       Тодороки кивает, очень серьёзно.       «Да, и правда не изменился. По-прежнему непонятно, что за стрёмные процессы у него в голове», — отмечает про себя Бакуго.       — Мы так и будем тут торчать или найдём место потише? — интересуется он.       — Я знаю одно такое место. Если ты согласен прогуляться, — не отводя взгляда от его лица, Тодороки достаёт из кармана пальто свою палочку.       — Куда конкретно прогуляться?       — Ко мне. В ту квартиру, которую я снял на время практики.       Из писем Бакуго знает, что Тодороки пригласили на практику в столичную больницу для магов. Как личного ученика одного из европейских светил целительства. За эти три года Тодороки не только окончательно определился с будущей профессией, но и привлёк внимание влиятельных магов. По его словам, каждые несколько лет в Шармбатон прибывает комиссия, состоящая из именитых представителей разных магических профессий. Члены комиссии приглядываются к студентам, а некоторых вербуют прямо на месте. Тодороки повезло, его заметили и пригласили на обучение после выпуска из Шармбатона. Ради стажировки ему пришлось временно перебраться из Лилля в Париж, от чего Тодороки, насколько Бакуго понял, не в восторге — слишком много людей.       Предлагая найти место потише, Бакуго не имел в виду столицу Франции. Он мысленно прикидывает расстояние между местом их нахождения и точкой прибытия. В радиус трансгрессии вроде бы укладывается.       — Можно и к тебе, — он пожимает плечами, как будто ему всё равно, хотя на самом деле нет.       Бакуго почти уверен, что приглашение в гости спонтанной идеей не было. Размышляя об этом, он следует за Тодороки, подыскивающим подходящее место для парной трансгрессии. Они быстро находят небольшое земляное возвышение, на котором нет людей.       Тодороки не торопится трансгрессировать. Он снова начинает прожигать Бакуго взглядом, а тот нетерпеливо смотрит в ответ.       — Помнишь нашу последнюю встречу? — спрашивает Тодороки, вращая в руке изящную палочку из светлого дерева. — Ты ведь разозлился на меня тогда?       Бакуго саркастично изгибает бровь.       — С чего мне было злиться? Из-за того, что ты долбаных два месяца флиртовал со мной, а под конец предложил быть друзьями по переписке? Плевать я на это хотел.       — Значит, разозлился, — Тодороки улыбается.       — Засранец, тебя это радует, что ли? — шипит Бакуго, схватив его за воротник пальто.       — Радует, — бесстыдно подтверждает Тодороки. Своей ладонью он накрывает руку Бакуго. — Тогда я не сразу понял, но сейчас понимаю.       Бакуго отталкивает чужую руку — не грубо, просто он не фанат проявлений чувств на людях, а вокруг них по-прежнему кучкуются болельщики.       — И что ты там понимаешь?       — Что не хочу снова упустить свой шанс.       И хотя диалог в духе мыльной оперы слегка раздражает, у Бакуго вырывается тихий смешок. Решительное лицо Тодороки кажется ещё более тупым и красивым, чем раньше.       — Уж постарайся, не разочаруй меня, — издевательски подбадривает он Тодороки, — снова.       Тодороки молча стискивает его руку, и мир вокруг них сворачивается в изломанную цветную воронку.       Секундой позже Бакуго обнаруживает себя стоящим перед многоквартирным домом. Картина ничем не примечательная: здание шестиэтажное, старое, но в хорошем состоянии, двери и перила у подъездов сверкают свежей краской, несколько велосипедов ожидают хозяев у велостойки. Дом несомненно маггловский.       Вслед за Тодороки он заходит в один из подъездов, по лестнице поднимается на четвёртый этаж. Лифт не работает. Очень по-маггловски.       Дверь в квартиру мага тоже ничем не выделяется среди остальных дверей и открывается банальным дешёвым ключом. Распахнув дверь, Тодороки пропускает Бакуго вперёд.       Оказавшись внутри, Бакуго осматривается. Короткий коридор начинается от входной двери и ведёт, по-видимому, в кухню. Также в коридоре имеются несколько дверей. Бакуго предполагает, что за ними скрываются ванная комната, уборная и спальня. Гостиная планировкой не предусмотрена. Скромно, серо и совсем не подходит Тодороки. Но когда Бакуго оборачивается к нему, пристраивающему снятое пальто на вешалку, Тодороки выглядит неожиданно по-домашнему, а обстановка вдруг начинает казаться пугающе уютной.       От такой идиллии у Бакуго лопается терпение. Он порывисто заключает Тодороки в объятия, обвив руками его шею, и прижимает к входной двери.       — Не забыл о своём обещании? — шепчет Бакуго ему в губы, напоминая про первое письмо. Дразнит близостью, но сам не целует. — Вперёд, исправляй.       Если этот порыв и удивляет Тодороки, то лишь на миг. Он стягивает капюшон с головы Бакуго и проводит пальцами по шершавому выбритому виску.       — Выглядит очень сексуально, — сдавленным голосом замечает он.       — Опять твои стрёмные комплименты, — Бакуго наклоняет голову, подставляясь под его руку.       Прохладные пальцы на виске — приятно. А ладонь тёплая. Тодороки кладет её на шею Бакуго, когда их губы соприкасаются. Это отсроченный на три года поцелуй.       По телу проносятся волны электричества, вызывая внутреннюю дрожь. Тодороки хорошо целуется — явно набрался опыта за эти годы, — но Бакуго тоже есть что показать. Он быстро перехватывает инициативу, задаёт поцелую собственный ритм. Под его напором Тодороки сдаётся и позволяет вытворять у себя во рту всё что вздумается.       Волны электричества превращаются в пламя, сжигающее остатки самоконтроля Бакуго. Его руки беспорядочно перемещаются с волос Тодороки — безупречные и шелковистые, как в сраной рекламе, — на шею, на широкие плечи, на талию, на обтянутые джинсами бедра… Он так увлечён вылизыванием рта Тодороки, что думать о чём-то кроме этого не получается. Бакуго на долю секунды теряется от неожиданности, когда Тодороки подхватывает его под ягодицы и приподнимает. Поворот — и теперь к двери прижат сам Бакуго. Он обхватывает талию Тодороки ногами, надёжнее фиксируя своё тело между его грудью и дверью.       Тодороки сильнее, чем выглядит. Бакуго бы улыбнулся, если б не был так занят поцелуем. Элегантный образ шармбатонской феи лишь одна сторона монеты. А вторая — тот Тодороки, который сейчас рвано дышит ему в рот, прикусывает его губы, вжимается в него пахом. Бакуго нравятся обе эти стороны.       Сжимая плечо Тодороки одной рукой, второй он вслепую поддевает верхнюю пуговицу его рубашки. Расстёгивает ловким движением пальцев. Ладони Тодороки сильнее сжимают его ягодицы, и это правильная реакция. Бакуго выдавливает из петли следующую пуговицу. Поцелую это не мешает. Хватка Тодороки на его заднице становится ещё жёстче, когда Бакуго добирается до третьей пуговицы. Здесь его ловкость даёт сбой, от резкого движения пуговица отрывается. Звук упавшей на паркет пуговицы возвращает их в реальность. Цепочка жадных поцелуев, слившихся в один, прервана.       На пуговицу Тодороки не смотрит. Его взгляд прикован к лицу Бакуго, который облизывает начинающие гореть губы.       — Ты мог просто попросить, и я бы снял рубашку, — севшим голосом говорит он.       — Рот был занят, — Бакуго нагло ухмыляется.       Тодороки произносит несколько слов на французском, улыбаясь с видом человека, полностью обезоруженного и принявшего поражение.       «Серьёзно?» — удивляется про себя Бакуго. Слышать такое в свой адрес странно.       Пока он осмысливает услышанное, Тодороки перестаёт улыбаться, ещё крепче стискивает его в объятиях и несёт по коридору. С десяток шагов, и они уже на кухне, такой же скромной и обычной, как вся квартира. Тодороки сажает Бакуго на край обеденного стола. Тому приходится слегка запрокинуть голову, чтобы они смогли встретиться взглядами.       Освободив руки, Тодороки принимается расстёгивать оставшиеся пуговицы. Тёмная ткань красиво оттеняет бледную кожу. Рубашка летит на пол, соскользнув с крепких плеч, и Бакуго неосознанно прикусывает нижнюю губу. Он видел некоторое количество обнажённых тел, но ни одно их них не вызывало болезненно острого желания прикоснуться.       — С такими мышцами ты мог бы играть загонщиком, — бормочет он, скользя пальцами по мускулистому торсу Тодороки.       — В позапрошлом году я пытался получить место в факультетской команде по квиддичу, — Тодороки взглядом следит за его пальцами. — Меня выгнали после первой игры за то, что я отобрал снитч у ловца другой команды. Хотя играл на позиции охотника. Тренер сказал, что я не командный игрок.       Бакуго смеётся, ладонью опершись о его грудь. Под пальцами ритмично отбивает удары сердце.       — Если не твоё, то и лезть не стоит, — говорит он. — С чего это ты квиддичем заинтересовался?       В ожидании ответа он обнимает Тодороки за талию и лениво целует в ключицу. В письмах они делились всем, кроме подробностей интимной жизни, но дурацкую историю про квиддич Бакуго слышит впервые.       — Мне стало любопытно, почему ты любишь этот спорт. Думал, что так я смогу лучше понять тебя, — отвечает Тодороки после паузы.       — И всё? Что за дерьмовая причина!       В ответ Бакуго получает прямой взгляд, исполненный невозмутимого достоинства. И снова он не может сдержать смех, хотя обычно его не так просто развеселить. Тодороки воспринимает это спокойно, он обнимает Бакуго за плечи, пока тот сквозь смех бормочет «ничего тупее не слышал», уткнувшись лбом в его ключицу.       Отсмеявшись, Бакуго слегка отстраняется и повторяет те несколько слов на французском, которые Тодороки чуть раньше сказал ему в коридоре.       — Ты очарователен, — говорит он по-французски. Далеко от идеала, но вполне разборчиво. И от себя добавляет ещё одну фразу на том же языке: — Встречайся со мной.       Тодороки удивлённо моргает.       — Ты не рассказывал, что учишь французский.       — Ерунда, от скуки словарь полистал, — пренебрежительно роняет Бакуго. Он ни за что не признается, как тяжело было продираться сквозь дебри французской грамматики.       Тодороки обхватывает его лицо ладонями и, глядя ему в глаза, проникновенно шепчет:       — Твоё произношение никуда не годится, Бакуго. Позже я научу тебя говорить правильно.       Возмутиться и пояснить, что ему это нахрен не надо, Бакуго не успевает. Тодороки снова целует его, попутно расстёгивая толстовку. В отместку Бакуго впивается ногтями в его голую спину. Близость тела Тодороки возбуждает, как и его виртуозное владение языком. Бакуго размыкает объятия только для того, чтобы позволить стянуть с себя толстовку, а после его руки возвращаются на чужую поясницу. Уверенные движения выдают опытность Тодороки в такого рода вещах. Одной рукой он расстёгивает джинсы Бакуго, второй задирает его майку чуть ли не до подбородка — ловко, но с явным нетерпением. С каждой секундой, с каждым его прикосновением Бакуго распаляется всё сильнее.       В тот момент до Бакуго наконец доходит очевидное: то, что их общение во время Турнира Трёх Волшебников не зашло дальше дружбы, к лучшему. Отношения на расстоянии тот ещё геморрой, тем более если бо́льшую часть года ты вынужден безвылазно торчать в школе. Учитывая, что в то время у Бакуго не было опыта вообще никаких отношений, да и у Тодороки скорее всего тоже, продержались бы они от силы полгода. Их переписка медленно сошла бы на нет, и они вряд ли ещё когда-нибудь встретились бы лично — зачем?       Сейчас всё проще. Они уже не привязаны к своим школам, не ограничены в передвижениях. Нет неопределенности, непонимания что делать со своими чувствами и желаниями. Нет неловкости девственников, способной испортить момент. Нет стеснения. Они оба понимают, что это совершенно нормально — запустить руку другому парню в штаны и обхватить пальцами чужой член. Имея определённый опыт, они знают, как доставить удовольствие себе и партнёру.       Так же, как час назад Бакуго сжимал в руке трепыхающийся снитч, сейчас он сжимает свой член и член Тодороки — скользкие, трущиеся друг о друга в тесном кольце пальцев. Пульсирующие в ожидании разрядки. Эта пульсация заставляет Бакуго чувствовать тот же пьянящий привкус победы, какой он ощутил на стадионе. Или это вкус поцелуев Тодороки? Его прохладных губ, оставляющих почти незаметные следы на шее, плечах и груди Бакуго.       Тодороки говорит:       — Ты мне нравишься, — на японском, и слегка прикусывает плечо Бакуго.       — Очень сильно, — на французском, и дразняще обводит соски Бакуго языком.       — Больше, чем кто-либо когда-либо, — на английском, и резко толкается в кулак Бакуго, кончая с коротким стоном.       — Твой английский по-прежнему отстойный, — с усилием выдавливает Бакуго сквозь зубы.       Он ускоряет движения руки, почти задыхаясь от возбуждения. Из-за спермы Тодороки очень влажно и липко, и новые джинсы Бакуго, похоже, испорчены, но оргазм не заставляет себя ждать, и он совершенно крышесносный. Виском прижавшись к виску Тодороки, Бакуго тихо ругается на японском — от избытка ощущений. И пытается восстановить дыхание. Усталость от недавнего матча приходит вместе с послеоргазменной расслабленностью. Он мог бы уснуть прямо на этом столе, в заляпанных спермой джинсах и измятой майке. Бакуго глубоко вдыхает запах влажной кожи Тодороки и закрывает глаза. Всего на секунду.       Когда он снова открывает их, они с Тодороки лежат на кровати. Оба в одежде. В комнате темно, но не слишком — желтоватый свет уличных фонарей проникает через незанавешенное окно. Всё ещё в полудрёме Бакуго садится на кровати и обнаруживает на своих джинсах влажные пятна. Ориентировочно там же, куда попали капли спермы. Кто-то замыл его джинсы, не снимая их? Бакуго поворачивается к Тодороки, который спит на боку, подложив под голову запястье. Спящий он похож на фарфоровую куклу в человеческий рост. Как бы ни хотелось Бакуго лечь рядом и подремать ещё, он расталкивает Тодороки и требует у него часы. Когда тот, взъерошенный, подаёт ему будильник с прикроватного столика (который Бакуго, засмотревшись на Тодороки, не заметил), в спальне звучит раздражённый вздох.       — Нужно возвращаться, — мрачно констатирует Бакуго, поднимаясь с кровати. — Если не успею к порталу, придётся добираться до Софии своим ходом.       — На метле? — Тодороки протягивает ему толстовку, принесённую с кухни.       — На драконе, — беззлобно огрызается Бакуго. В Болгарию на метле — это сколько лететь придётся? — По-маггловски, придурок, — он пальцами щёлкает Тодороки по лбу.       В прихожей выясняется, что Тодороки собрался трансгрессировать обратно к стадиону вместе с ним. Бакуго эта идея категорически не нравится. Он хмуро смотрит на Тодороки, а тот упрямо пялится в ответ. Они не спорят, просто с минуту сверлят друг друга глазами.       Наконец Тодороки говорит:       — Что такого в моём желании проводить тебя? — оказывается, он отточил свой коронный прохладный тон до ледяного. Услышать этот голос в свой адрес — как попасть под снежную лавину в Альпах или типа того.       — Незачем, — Бакуго всегда был устойчив к перепадам температур.       Тодороки печально вздыхает, и к такому у Бакуго ещё не успела выработаться устойчивость.       — Как буду дома, отправлю к тебе сову, — ворчит Бакуго, возясь с застёжкой толстовки. — Не рассчитывай, что это случится скоро, без совещания и нескольких тренировок капитан нас с базы не отпустит. Пока подумай, когда тебе будет удобно встретиться.       — Понял, — Тодороки кивает, ни тени грусти в лице.       Бакуго подозревает, что его развели. Он хватает Тодороки за подбородок и, прищурившись, всматривается в безмятежную физиономию.       — Ты бесишь, — тихо рычит Бакуго.       — Мне казалось, что я тебе нравлюсь.       — Да, это тоже.       Тодороки закрывает глаза и слегка приподнимает уголки губ в улыбке. Бакуго, всё ещё держащему его за подбородок, он напоминает кота, который ждёт, когда его погладят.       — Хорошо, — говорит Тодороки.       Бакуго не понимает, что он имеет в виду, но это не проблема.       — Хорошо, — передразнивает Бакуго.       Он целует Тодороки в улыбающиеся губы — на прощание — и выходит за дверь. В этот раз они расстаются на короткий срок.