Hard candy

      Ходят слухи, что в замке у северных границ королевства царит бесконечная зима. Что даже зной летнего дня не в силах согнать иней с деревьев в графском саду и заставить вновь журчать воду, застывшую в фонтане у главного входа в замок. Что стены замка покрыты изморозью не только снаружи, но и внутри; дорогие ковры в коридорах скрипят под ногами, словно наст. Что всё внутреннее убранство замка серебрится инеем в свете, проникающем через расписанные морозными узорами окна.       Ходят слухи, что тот замок полон сокровищ и что нет в нём ни одной живой души, кроме молодого графа, долгие годы живущего в безмолвном уединении. Этот граф, по слухам, красив, будто сияющий под солнцем первый снег, и так же холоден. Холоден настолько, что всё живое рядом с ним обращается в лёд. Ходят слухи, что в замке повсюду расставлены статуи поразительно похожие на людей, навечно запертых в толще льда.       Немало слухов ходило о замке. Часть их достигала даже ушей самого графа. Эти слухи ненароком срывались с губ девушек, приходивших в замок. Дочери богатых семей и бедных, девицы благородных кровей и безродные — все они были разными, но каждая по-своему прекрасна. Их нежные голоса возносились к потолкам, покрытым седыми ледяными наростами; их хрустальный смех звенел в заиндевелых залах. Всех их привела сюда надежда обрести счастье — растопить ледяное сердце графа и стать той, кто освободит замок и его обитателя от проклятия вечной зимы.       Они ошибались. Не было никакого проклятия. Лишь только граф, чьи прикосновения — желал он того или нет — погружали всё живое в зимний сон, навеки укутывая прозрачным ледяным коконом. Каждая из пришедших девушек платила страшную цену за свою ошибку. Одно прикосновение — и замок вновь погружался в тишину, а ужасная коллекция прекрасных ледяных изваяний пополнялась. Все они остались в замке, хозяйками которого так надеялись стать. Их голоса и смех затихли навсегда. Холодный мир графа замирал до прибытия очередной девы, ведомой романтическими грёзами.       Когда-то и граф желал повстречать любовь. Но время шло, а каждая претендентка на его чувства не выдерживала даже короткого прикосновения. Одиночество ожесточило сердце графа. Он больше не надеялся найти своё счастье, но не перестал жаждать человеческого тепла. Вид умирающих девушек, чьи тела застывали в объятиях льда и в чьих глазах плескался страх, более не задевал его душу. Лишь одно огорчало графа — он в очередной раз не успел насладиться теплом живого девичьего тела. Но всегда находилась следующая, а за ней ещё одна. Ведь сплетни передавались из уст в уста, обрастая всё новыми невероятными подробностями и достигая даже самых отдалённых уголков королевства.       Но не только жаждущие любви девы прислушивались к сплетням о графском замке. Нашлись и те, кого богатства графа интересовали куда сильнее, чем сам граф.       — А что, если слухи не врут, и граф проклят? Что, если рядом с ним любой и правда обратится в лёд? — сомневался один из разбойников, наблюдавших за замком с ближайшего холма.       — Если и так, то что с того? — отозвался их главарь, на чьём счету было столько нападений и грабежей, что богачи произносили его имя с внутренним содроганием. — Граф один, а нас девятеро. Будь он хоть трижды проклят, неужели вы такие слабаки, что не справитесь с одним человеком? Тогда есть ли резон держать вас подле себя?       Разбойники недовольно зашумели, но раздражённый взгляд главаря и меч, сверкнувший в его ножнах, заставили их притихнуть. Желающих рискнуть головой и затеять бунт не нашлось, как всегда. Их главарь был остр на язык, горяч нравом и скор на расправу. Было и кое-что ещё, дававшее ему преимущество как над жертвами, так и над сообщниками. Мощь, оспорить которую никто не смел.       Если кому и было по силам добраться до богатств проклятого замка, то только ему — Кацуки Бакуго.       В то же время в одной из спален замка граф Шото Тодороки лежал на кровати, увенчанной бархатным балдахином. Рядом с ним на покрывале застыла девушка. Её прекрасное лицо было искажено ужасом запоздалого осознания; её волосы, некогда чёрные и блестящие, посерели и потускнели под коркой льда. Она успела подарить ему робкий поцелуй прежде, чем стала очередным украшением замка. Она была одной из любимиц Шото. Он мог часами лежать напротив неё, рассеянно обводить кончиками пальцев её застывшие черты и размышлять. Окажись эта девушка особенной — той, перед кем лёд Шото отступит, — какой была бы их совместная жизнь? Вот только особенных в этом мире не существовало. В мире Шото были только лёд и тишина.       На графский сад давно опустилась ночь, когда между белёсыми стволами деревьев одна за другой промелькнули девять фигур. Неслышной вереницей теней разбойники проникли во двор замка и взошли по парадной лестнице.       — Глядите-ка, — один из разбойников остановился и указал на факелы, что горели над тяжёлыми дверьми замка. — Огонь полыхает так ярко, но лёд вокруг факелов не тает.       Кацуки промолчал, он продолжал двигаться вперёд, не обращая внимания на удивленные возгласы остальных. Странное поведение льда он заметил раньше, чем его спутники, но не видел смысла озвучивать очевидное.       «Что-то не так с этим замком», — подумал он мимоходом. Хотя это было неважно. Ради сокровищ, таящихся в замке, он сметёт со своего пути любые препятствия. Его не остановит ни странный лёд, ни запертые двери, ни граф, о котором ходили нелепые слухи.       В дальних покоях Шото открыл глаза. Он почувствовал, что в замок кто-то проник. Едва ли очередная наивная дева — те приходили засветло, и ещё ни одна из них не осмелилась самовольно войти в замок. Встав с кровати, Шото прикрепил к поясу меч в ножнах и отправился выяснять, что за незваный гость посетил его.       Гости нашлись в главном зале. Их внимание привлекли фамильные портреты рода Тодороки, висевшие вдоль стены. Точнее, как предположил Шото, массивные золотые рамы портретов. Девять силуэтов в поношенных накидках негромко переговаривались между собой, разглядывая череду картин. Лица незнакомцев были скрыты опущенными капюшонами, накидки не позволяли разглядеть их одежду, но Шото хватило одного взгляда на них, чтобы всё понять. К нему пожаловали разбойники. Такого в стенах замка ещё не случалось. Шото, успевший отвыкнуть от сильных эмоций, удивился собственному удивлению. В какой-то степени даже растерялся. Пока он стоял, обуреваемый сложными чувствами, один из разбойников заметил его и тут же схватился за меч. Следом начали оборачиваться остальные, и вскоре вся шайка грабителей уставилась на Шото, стоящего в противоположном конце зала.       Увидев хозяина заколдованного замка воочию, Кацуки пренебрежительно усмехнулся. Как он и думал, справиться с графом будет нетрудно. Тот выглядел недоумевающим и как будто заспанным. Его свободная рубаха, которую не потрудились заправить в штаны, была не до конца застёгнута, волосы пребывали в беспорядке, меч у пояса висел криво. Похоже, графа выдернули из объятий сна, и он ещё не в полной мере осознал, что его пришли грабить.       Кацуки сделал знак своим людям пока придержать оружие. По его меркам, девятеро на одного — это не только подло, но и унизительно. Он вышел вперёд и откинул капюшон своей накидки.       — Сожалею, что мы прервали ваш сон, граф, — Кацуки отвесил насмешливый полупоклон. — Прошу, не обращайте на нас внимания. Мы заберём то, что нам приглянётся, и сразу же уйдём.       В его последних словах сквозила угроза. Любой, кто находился в здравом уме, принял бы любезное предложение Кацуки и позволил бы разбойникам сделать своё дело без ненужных жертв. Богачи не стыдились обменивать жизни на золото и драгоценности, после того как лихие ребята Кацуки расправлялись с их стражей. Это было благоразумно. Против разбойников у них не могло быть и шанса. Что уж говорить об одиноком графе, за которого не вступится ни стража, ни слуги, ни члены семьи.       Но ответ графа был далёк от благоразумия. Ему удалось удивить Кацуки.       — Не думаю, что это возможно, — неторопливо проговорил граф и опустил руку на эфес своего меча. От его сонной растерянности не осталось и следа.       Шото был раздражён. Его разбудили в тот момент, когда ему снилось нечто приятное, светлое и тёплое. Разве мог он позволить, чтобы подобное сошло негодяям с рук? Вторгнуться в чужое жилище, устроить переполох посреди ночи — уже за это стоило проучить кучку неотёсанных простолюдинов… И тут взгляд Шото упал на одну из статуй. У некогда улыбчивой девушки, на чьих круглых щёчках при жизни играл румянец, оказалась отколота рука. Тонкая кисть валялась на полу, несколько бордовых осколков застывшей плоти рассыпались вокруг. Неизвестно, изуродовали ледяное изваяние намеренно или же это было случайностью, но у Шото от гнева застучало в висках. Эта девушка пела ему. Её голос смог хотя бы ненадолго развеять мрачную ауру замка.       Непростительно.       — Вы никуда не уйдёте, — отчеканил он обжигающе холодным голосом. — Каждый вошедший в этот замок остаётся здесь навсегда. Хотя из вас получатся весьма уродливые статуи, — заключил он, пробежавшись взглядом по грубоватым лицам, видневшимся под капюшонами.       В ответ послышался хриплый смех. Смеялся разбойник, который первым заговорил с Шото. Его накидка скрывала потёртые кожаные штаны и куртку со вставками металлических пластин. В алых глазах разгоралось опасное пламя.       «Пожалуй, этого можно оставить», — подумал Шото. На фоне хрупких ледяных дев фигура разбойника, излучающая мужественную силу, будет смотреться необычно. Его лицо также показалось Шото интересным. От остальных лучше избавиться. К примеру, разбить на куски — так же, как они поступили с его певчей пташкой.       — Парни, вы это слышали? — тем временем разбойник, о котором думал граф, обернулся к своим товарищам. Затем он снова посмотрел на Шото. — Ты всерьёз считаешь, что в одиночку одолеешь каждого из нас? А знать и впрямь до тошноты заносчива! — из голоса разбойника исчезла издевательская учтивость, теперь каждое его слово резало, словно кинжал.       Он оскалился со зловещим весельем, напомнив Шото волка, почуявшего кровь.       После слов главаря — в том, что разбойники подчинялись дерзкому блондину с алыми глазами, у Шото не осталось сомнений, — грабители пришли в движение. Двое обнажили мечи с кривыми лезвиями и устремились к Шото, остальные немного выдвинулись вперёд, готовые по сигналу броситься следом.       Шото не составило труда отразить двойную атаку. У него было достаточно свободного времени, чтобы отточить свои навыки владения мечом до уровня лучших фехтовальщиков королевства. Краем уха он услышал смешок главаря разбойников. Затем всё заглушил звон металла, сплетающийся в переливчатую мелодию битвы.       Пусть и неохотно, но Кацуки признал, что поторопился с выводами. Хозяин замка отличался от разленившейся, изнеженной знати, для которой мечи в дорогих ножнах были скорее украшением, нежели оружием.       Графу потребовалось лишь несколько ударов, чтобы выбить меч у одного из противников. Лишившись основного оружия, разбойник потянулся за запасным — спрятанным за поясом кинжалом, подобные которому носили все в их компании. Но граф перехватил его руку, и то, что произошло дальше, заставило Кацуки ощутить нечто сродни интересу.       Послышался странный треск, нараставший с каждой секундой. Источником звука оказалась ледяная корка, стремительно разраставшаяся по телу разбойника. Своё начало она брала в том месте, где рука графа соприкасалась с кожей противника. Разбойник, от испуга потерявший дар речи, так и не вымолвил ни слова. Не прошло и минуты, как он застыл ледяной фигурой.       Наконец-то Кацуки понял значение слов графа, прежде казавшихся бессвязным бредом. Получившаяся ледяная фигура и впрямь в украшения замка не годилась.       В отличие от своего замёрзшего товарища второй противник графа был довольно шумным. С криком «это колдовство!» он попятился, дрожащей рукой выставив перед собой меч.       — Трусливый червь, — при виде такого Кацуки скривился. Затем он повернулся к графу и впервые взглянул на него как на нечто заслуживающее внимания. — Вот и не верь после этого болтовне пьяниц в таверне… Раз ты и правда проклят, то сокровища, которыми набит твой замок, тоже не выдумки, а?       Теперь Кацуки был серьёзен. Он подмечал каждое движение графа. За время сражения с его людьми граф переместился ближе, их разделяло расстояние в три взмаха меча. Противник в совершенстве владел своим оружием, к тому же был способен обратить человека в ледышку простым прикосновением. Кацуки сплюнул на пол. Зря он рассчитывал управиться с этим делом по-быстрому.       — Даже если сокровища существуют, вам до них всё равно не добраться, — сдержанно ответил граф. Его глаза следили за Кацуки не менее пристально.       Кацуки не потрудился ему ответить. Он повернулся к своим людям, которые с мечами наголо топтались рядом, словно нервные кобылы, не желавшие покидать стойла.       — А вы какого дьявола застыли? Мне всё делать самому? Тогда и добычу я оставлю себе.       Его слова заставили разбойников очнуться. Ещё трое бросились на графа, подбадривая себя лихими криками.       «Смотреть больно», — думал Кацуки, наблюдая за их попытками ранить хозяина замка. Демонстрация колдовской силы графа явно произвела на них сильное впечатление. Стоило графу поднять свободную руку, и они инстинктивно уворачивались от его прикосновения, сводя на нет эффективность своих предыдущих атак.       Когда всех троих — одного за другим — постигла участь замёрзшего товарища, Кацуки не почувствовал жалости, лишь раздражение и досаду. Угораздило же связаться с шайкой бесполезных отбросов! Если хочешь сделать что-то хорошо, делай это сам.       — Обыщите замок, соберите всё ценное, — приказал он уцелевшим разбойникам. — А с графом потолкую я.       Те с нескрываемым облегчением кинулись к арочному проходу, ведущему в коридор. В тот момент, когда они проходили под аркой, граф внезапно с силой топнул ногой по скользкому от изморози полу. Из-под его ступни, словно отделившись от подошвы сапога, устремилась вперёд волна льда. Она нагнала разбойников за считанные секунды, разрослась под их ногами и вдруг ощерилась ледяными пиками. Мутный хрусталь льда окрасился кровью; широкий коридор отозвался эхом на крики и болезненные стоны. Кацуки изумлённо смотрел на своих людей, чьи тела оказались пронзены насквозь колдовским льдом графа.       У Шото вырвался усталый вздох. Представшее перед ним зрелище было грязным, жутким и жестоким. Он не хотел так поступать, но разве не должен хозяин защищать свой дом? Разве он виноват в том, что разбойники пробрались в его замок под покровом ночи и угрожали его жизни? Возможно, он повёл себя слишком импульсивно, и можно было обойтись без кровопролития, но подумать об этом он сможет позже. В тот момент главной проблемой был единственный уцелевший разбойник, который явно не собирался покинуть замок мирно. Шото чувствовал, что главарь представляет собой куда бóльшую опасность, чем вся его свора вместе взятая.       — Что же ты такое? — задумчиво пробормотал главарь разбойников. Он отвернулся от своих покалеченных товарищей и, прищурившись, посмотрел на Шото. — Какое проклятие наделило тебя этой силой?       «Проклятия нет, — подумал Шото. — Я — это я, и я всегда был таким».       Вслух он этого не произнес, молча поднял меч и шагнул навстречу своему последнему противнику.       — Молчишь? На самом деле мне плевать, что ты за чудовище, — не дождавшись ответа, тот презрительно усмехнулся. Обнажил меч и сделал шаг вперед. — Я уничтожу тебя так же, как любого, кто осмелится встать на моём пути.       Первый раз в жизни Шото столкнулся с подобным стилем атаки. Меч противника двигался так быстро, что воздух вокруг него закручивался горячим вихрем. На Шото дохнуло сухим жаром. Он не видел открытий в череде направленных на него атак. Всё свидетельствовало о том, что из главаря разбойников не сотворить цельную ледяную статую. Чтобы прикоснуться к его коже, Шото пришлось бы сперва отсечь его сжимающую оружие руку.       «Остаётся только пронзить мечом», — подумал Шото с некоторым разочарованием.       Зал, в котором произошло столкновение с шайкой грабителей, оказался разгромлен. На полу валялись осколки льда, несколько фамильных портретов были исполосованы мечами, а в сторону арки, где разбойников застала ледяная волна, Шото даже смотреть не хотелось. Не то чтобы у него было на это время — с таким противником он не мог позволить себе потерю концентрации.       Но именно благодаря произошедшему под аркой Шото получил шанс переломить ход поединка. Одна из жертв его ледяной ловушки испустила полный боли крик, до того внезапный, что главарь разбойников на долю секунды отвлёкся. Неуловимо короткий миг, но Шото этого хватило. Понимая, что выбить оружие из руки мечника такого уровня едва ли получится, он выбрал другую тактику. Шото всем телом бросился вперед, позволяя чужому мечу вскользь полоснуть его по рёбрам. Боль обжигала, но это не имело значения — если он замешкается, другого шанса может не быть. Единственным, о чём Шото думал в тот момент, была горячая кожа на горле противника, опалившая его ладонь.       Попался.       Из-под пальцев Шото заструился оживший иней, стремительно растекаясь по телу последнего разбойника. Ему всё же удалось пополнить свою коллекцию очередной красивой скульптурой. Несмотря на полученную рану, Шото чувствовал, что вышел из этой досадной ситуации победителем.       Едва он успел подумать об этом, его ослепила вспышка оранжево-красных искр. Нестерпимый жар охватил запястье Шото. Когда зрение прояснилось, он увидел, что его запястье стискивает рука главаря разбойников. Корка льда, успевшая распространиться от подбородка до плеч будущей ледяной статуи, таяла на глазах. Из кулака, удерживающего запястье Шото, сыпались колючие искры. Что-то трещало, будто горящие в костре поленья.       «Больно», — запоздало осознал Шото. Его руку наконец отпустили, и он невольно сделал шаг назад. На запястье багровел свежий ожог. Боль от него перекрывала боль от раны на боку. Но Шото не обращал внимания ни на свою опалённую плоть, ни на пропитавшуюся кровью рубашку.       — Ты не замёрз, — его губы с трудом выговаривали слова. Меч выскользнул из пальцев и со звоном упал на пол. Шото не мог отвести глаз от лица напротив.       — Да, со мной тебе не повезло, — главарь разбойников зловеще улыбнулся. Его правая рука сжимала меч, а на ладони левой плясали искры. — Так что сегодня ты умрёшь.       У Кацуки не было времени удивляться. Обдумать, почему проклятие графа не убило его, можно будет позже, когда Кацуки обчистит замок и уберётся подальше от мёртвых девиц и окровавленного льда.       — Подними свой меч, — нетерпеливо крикнул он графу.       Тот не шелохнулся. Оцепеневший и бледный, он сам походил на ледяную скульптуру.       Кацуки нахмурился. Идея расправы над безоружным была ему не по душе. Способность графа замораживать людей и повелевать льдом за оружие не считалась. Сила Кацуки ей не уступала, и чутьё подсказывало, что он владеет своими обжигающими искрами гораздо лучше, чем граф льдом.       Благодаря своей силе и таланту мечника Кацуки, лишившийся родителей еще в детстве, сумел выжить и заработать славу в определенных кругах. Он считал свои способности даром, ниспосланным ему, избранному.       Благодаря своей силе граф влачил одинокое существование в замке, полном обледенелых мертвецов. Ничто не наводило на мысль, что граф был рад этой силе. Скорее он с ней смирился и теперь пытался использовать её как оружие.       Но его трюки могли сработать лишь на неуклюжих болванах, какими были сообщники Кацуки. Главарь разбойников потому и звался главарём, что был на голову выше прочих членов шайки. А в случае Кацуки эта разница была ещё больше.       Судя по выражению лица, граф также о чём-то размышлял.       — Не могу сражаться с тобой, — наконец он заговорил. — Я слишком долго тебя ждал.       Его взгляд исследовал Кацуки до того пристально, что почти ощущался физически.       — Что ты там бормочешь? — раздражение Кацуки росло с каждой минутой. Почему противник так себя ведёт? Тянет время или у него внезапно помутился рассудок? О сумасшествии графа слухи как будто не ходили, но учитывая коллекцию замороженных девушек и гнетущую атмосферу замка… Даже Кацуки не мог ручаться, что не сошёл бы с ума, будь он вынужден жить в таком месте.       Стоило ему прийти к подобному выводу, как граф тихо вздохнул и закрыл глаза. Его тело перестало напоминать застывшую статую, плечи расслабленно опустились, словно с них сняли старый груз. На губах мелькнула улыбка. Когда граф снова открыл глаза, его взгляд был полон решимости. Кацуки вновь подумал о возможном безумии хозяина замка, потому что не видел причин для такого поведения.       — После нескончаемой череды тех, кто приходил в надежде снять несуществующее проклятие, тем самым человеком оказался разбойник, заявившийся, чтобы ограбить меня. К тому же мужчина, — граф в очередной раз скользнул взглядом по телу Кацуки и улыбнулся странной улыбкой. — Немного неожиданно… Впрочем, происхождение и пол не имеют значения. Ты особенный. Единственный, кто выжил после моего прикосновения.       Кацуки чувствовал себя неуютно. То, что граф смотрел на него, как на драгоценнейшее сокровище, сбивало с толку и заставляло ощущать смутную нервозность.       — Плевать, я не понял ни слова, — пожав плечами, бросил Кацуки. Разумеется, он не собирался демонстрировать противнику своё смятение. — У меня нет желания выслушивать твой бред. Чего я действительно хочу, так это чтобы ты взял в руки меч и дал мне возможность прикончить тебя в честном поединке. После я заберу всё золото и все драгоценности, которые смогу найти, и позабуду о нашей встрече. Что будет нетрудно — теперь мне нужно заново набрать людей, и получше прежних, а это чертовски утомительно, Ваша Светлость, — саркастично добавил он.       Меч графа по-прежнему лежал на полу.       — Не обязательно обращаться ко мне так церемонно, — казалось, из его слов граф услышал лишь часть, остальное пропустил мимо ушей. — Ты можешь звать меня по имени, — он на мгновение запнулся. — Нет, ведь я не представился… Моё имя Шото Тодороки, титул можно опустить. Могу я узнать твоё?       У Кацуки не было привычки представляться своим жертвам, хотя его имя всё равно всплывало, когда слухи об очередном разбое подхватывал простой люд. Он не собирался делать исключение для того, кого этой ночью собственноручно отправит на тот свет.       — Мертвецу моё имя знать ни к чему, — Кацуки неприятно улыбнулся, поигрывая мечом.       — Хорошо, вернёмся к этому позднее. У нас будет достаточно времени, чтобы узнать друг друга, — граф кивнул, и у Кацуки возникло ощущение, что они говорят на разных языках. — Что касается твоих намерений собрать новую шайку разбойников — в этом нет необходимости. Здесь достаточно золота, род Тодороки поколениями приумножал свои богатства.       «Безумец, не иначе», — окончательно решил про себя Кацуки. Он пребывал в тревожном замешательстве, разбавленном злостью. Абсурдность происходящего раздражала его. У него всё никак не получалось сформулировать ответ на заявление графа, потому что это заявление было полной бессмыслицей.       — Я снова опережаю события, не так ли? — словно заметив его недоумение, граф со смущённым видом провёл рукой по волосам. При этом он поморщился от боли в ране, но как будто тут же о ней забыл. Его внимание было направлено на Кацуки. — Отныне всё в этом замке принадлежит тебе. Останься со мной.       — Что за чушь?! — Кацуки наконец удалось подобрать слова, хотя они не могли выразить бурю эмоций, вызванную в нём поведением графа. — Сколько ещё я должен выслушивать бредовые фантазии безумца? Остаться здесь? Да ты отморозил себе голову в этом ледяном склепе! — его терпение, давшее трещину уже давно, в тот момент разлетелось на осколки. К дьяволу понятия чести, он больше не мог ждать, пока противник соизволит вооружиться. Иначе безумие графа заразит и его.       Кацуки стремительно сорвался с места, за долю секунды сокращая расстояние между ними. Вместо того, чтобы увернуться или броситься к лежащему на полу мечу, граф печально опустил голову, словно смирился со своей участью. Кацуки замахнулся. Он приготовился почувствовать вязкое сопротивление меча, рассекающего плоть и вгрызающегося в кости; ощутить на коже брызги чужой крови и услышать предсмертные хрипы противника.       Но за миг до столкновения он услышал тихое «прости», после чего очертания зала поглотила тьма.       «Если бы только наша встреча произошла при других обстоятельствах…» — думал Шото, перевязывая свою рану в одной из заброшенных гостевых спален. Эта спальня располагалась ближе всего к залу, где Шото столкнулся с грабителями, поэтому именно сюда он принёс раненного главаря разбойников.       Кое-как перевязав рану обрывком чистой простыни, он вернулся к кровати, на которой лежал его особенный человек.       — Я сожалею, — ещё раз извинился Шото, хотя понимал, что его не слышат.       Последний разбойник не приходил в сознание с того момента, когда с потолка на него обрушился один из ледяных наростов. Шото впервые использовал свою силу так — воздействуя на покрывавший потолок лёд через иней, что лежал на полу и стенах зала. Он волновался, направляя лёд так, чтобы осколок задел цель лишь вскользь, или же, в случае неудачи, промахнулся вовсе. У него получилось. Не это ли называют благоволением Судьбы? Дотащив драгоценную ношу до спальни, он первым делом осмотрел и промыл водой рану, скрытую песочного цвета волосами. Всё это время — и пока он нёс главаря разбойников, и пока обрабатывал его рану, — Шото не мог избавиться от эгоистичного наслаждения, которое ему дарило ощущение человеческого тепла.       — Ты назвал меня чудовищем, — пробормотал Шото. Он мягко коснулся пальцами чужого лица, удивительно безмятежного, учитывая склонность его обладателя впадать в ярость. — Возможно, это отчасти правда. Но разве ты не такой же?       Пальцами он провёл дорожку от обветренных губ главаря разбойников до обтянутого курткой плеча. Вдоль предплечья, бугрящегося мышцами, к запястью. Пересёк границу рукава, скользнув по загорелой коже, и остановился в центре ладони. Здесь кожа была обжигающей, словно под ней бушевало пламя. Здесь рождались огненные искры, способные противостоять вечному льду. Шото наклонился и на долгое мгновение прижался губами к этой ладони. Последствием его поцелуя стала узорчатая пелена инея, тающая на глазах.       Осознав, что именно он сделал, Шото ощутил лёгкий укол стыда. Необходимо сперва объяснить гостю происходящее, постараться найти общий язык, а не целовать его, пока он без сознания.       — Сегодня я крайне неучтив, — Шото печально улыбнулся. — Надеюсь, ты простишь мне и это.       Сквозь сон Кацуки услышал чей-то голос. Он открыл глаза и обнаружил себя лежащим на кровати в богато обставленной, но явно не жилой комнате. После мгновенной оценки незнакомой обстановки его взгляд остановился на графе. Тот сидел на краю кровати и терпеливо ждал, пока Кацуки обратит на него внимание. Такая вежливость казалась неуместной после подлого нападения со спины. Кацуки не знал, как именно противнику удалось это провернуть, но не сомневался, что причиной пульсирующей боли в его затылке был граф. Ярость вспыхнула в нём так же ярко, как и искры, тотчас заплясавшие на ладонях. Он попытался сесть на кровати и лишь тогда понял, что его руки прикованы к изголовью цепями. На каждое его движение цепи отвечали тоскливым скрежетом. Когда Кацуки решил обхватить цепь рукой, чтобы разобраться с ней при помощи искр, он не смог дотянуться. Широкие стальные браслеты сдавливали запястья, фиксируя так, что схватиться за цепь было невозможно. Словно кто-то намеренно создал расстояние между его руками, не оставив возможности коснуться звеньев ладонью.       — Моё предположение оказалось верным, ты можешь создавать искры только на ладонях, — задумчиво проговорил граф, наблюдавший за его попытками освободить руки.       Услышав это, Кацуки перестал остервенело дёргать цепи. Он уже понял, что едва ли сможет разорвать их без помощи своего дара. Несколько минут борьбы с цепями помогли ему выплеснуть лишнюю агрессию. Успокоившись, Кацуки снова откинулся на подушки, которые, судя по всему, заботливо предоставил ему хозяин замка.       — Как твоя голова? — граф по-прежнему не отводил от него взгляда. — Рана неглубокая, я промыл её, чтобы…       — Почему ты не убил меня? — перебил Кацуки. Он был не в настроении вести светские беседы. — Зачем всё это? — он звякнул сковавшей руки цепью.       — Я глубоко сожалею о том, что ранил тебя. Но это вынужденная мера, как и кандалы.       Кацуки с сомнением вскинул брови.       — Иначе ты не стал бы меня слушать. Или я ошибаюсь? — граф слегка наклонился к нему.       — Если бы ты не оглушил и не сковал меня, я бы порубил тебя на куски, — с улыбкой заверил Кацуки. Его не беспокоило сократившееся расстояние между ними. Он и раньше не боялся графа, а теперь, когда тот дал понять, что не желает причинить ему вред, Кацуки чувствовал себя довольно расслабленно.       Его шайка врывалась в богатые дома бессчётное количество раз, но Кацуки впервые оказался в такой ситуации. Было ли виной тому любопытство или его слишком сильно ударили по голове, но он подумал:       «Пусть пока болтает. Освободиться и перерезать ему глотку я могу в любой момент».       — Раз уж ты столь гостеприимно меня принял, — Кацуки лениво махнул рукой, указывая одновременно и на свою ушибленную голову, и на лежащие под ней подушки, — я выслушаю твой бред.       Шото заранее обдумал свои слова, поэтому рассказ получился лаконичным и прозвучал как старая сказка, которую заучили наизусть. Героями этой сказки были его родители — мать, обладавшая теми же силами, и отец, ставший её особенным человеком, — и он сам.       — Когда мне исполнилось шестнадцать лет, отец отправился на войну в соседнее королевство. Он пал в бою, и это разбило матери сердце. Ослабев от горя, она не прожила и года со дня его гибели. В то время мне было трудно контролировать себя. Слуги и стража разбежались после того, как я заморозил нескольких из них. Это из-за меня замок стал таким, — Шото обвёл взглядом стены, покрытые изморозью. — Неудивительно, что никто не пожелал остаться.       — Твой замок и впрямь наводит жуть, особенно те ледяные девицы, — вставил главарь разбойников, с равнодушным видом слушавший его печальную историю.       — Думаю, именно сбежавшие слуги распустили слухи обо мне, — продолжил Шото. — Через некоторое время сюда начали приходить девушки. Наслушавшись выдумок простолюдинов, они просили дать им шанс избавить меня от проклятия.       — Которого, насколько я понял, никогда не было, — снова подал голос слушатель. — Выходит, все ледяные фигуры, что я видел в коридорах и залах, это твои несостоявшиеся невесты?       Шото кивнул.       — Дьявол, да их же там целая толпа! Погоди-ка, а сколько Его Светлости лет?       — Мне двадцать четыре года. И, прошу, зови меня по имени.       — Двадцать четыре, — пробормотал главарь разбойников, смерив Шото задумчивым взглядом. — Ты торчишь здесь в одиночестве уже довольно долго, да?       Шото мысленно подсчитал — прежде это не приходило ему в голову — и ответил:       — Немногим меньше шести лет.       Главарь разбойников присвистнул.       — Не то чтобы мне было тебя хоть немного жаль, но жизнь у тебя, похоже, не подарок. Вот только не пойму, отчего ты не ушёл?       — Я не могу бросить замок, — Шото вздохнул, — он принадлежал не одному поколению Тодороки, и здесь покоятся останки моей матери. Каким бы он ни был, это мой дом. Да и есть ли смысл в уходе? Каждая девушка, приезжавшая ко мне, становилась очередной ледяной фигурой. Моё касание убивало бы людей за стенами замка точно так же, как делало это в его стенах. Даже если бы я отправился на поиски лучшего места, всё равно не смог бы встретить кого-то столь же особенного, каким мой отец был для моей матери, — он посмотрел на своего гостя и улыбнулся уголками губ. — Так я думал. Но потом ко мне пришёл ты.       Главарь разбойников рассмеялся.       — Вот мы и добрались до самого занятного, — его презрительная ухмылка и прищуренные глаза полоснули Шото не хуже клинка. — Стало быть, ты хочешь, чтобы я остался здесь? Прикажешь согревать тебе постель, заняв место одной из тех влюблённых дур? Ты для этого приковал меня?       У Шото внезапно запершило в горле, он закашлялся, отвернувшись от обжигающего взгляда алых глаз. Ни о чём подобном он не думал. Его переполняли тихая радость, облегчение и решимость любым способом удержать при себе человека, которого он так долго ждал. Здесь не было места мыслям о том, какое удовольствие он сможет получить, зайдя дальше мимолётных прикосновений украдкой. Не должно было быть.       «Неужели смутился?» — Кацуки позабавила реакция графа.       — В мои намерения не входит принуждать тебя к чему-то… подобному, — ответил граф после паузы.       Это Кацуки понял и сам. Ему доводилось встречать людей, горящих желанием принудить его к подобному, и хозяин замка несомненно был не из их числа.       — Э, вот как? Я что, недостаточно хорош? — отчего-то Кацуки захотелось поддразнить графа. Напоследок.       С игрой в беспомощного узника пора было завязывать. Кацуки и так потратил слишком много времени на сопливые россказни.       — Достаточно, — не задумываясь ответил граф. Под его взглядом Кацуки нарочно принял крайне вызывающую позу, выгнувшись на кровати.       — Но я прошу лишь о дружбе, — быстро добавил граф, слегка нахмурившись из-за такой откровенной провокации. — Общение, прикосновения — ничего выходящего за те рамки, которые ты пожелаешь установить. Просто будь рядом.       В манере графа говорить и в самом его облике ощущалась гордость урождённой знати, но просить он умел весьма убедительно. Кацуки поймал себя на мысли, что ему жаль этого странного одинокого человека.       И понял, что должен как можно скорее покинуть замок.       — Мы оба знаем, что у меня нет ни одной чёртовой причины оставаться здесь. Твоё богатство? Зачем оно мне, если придётся торчать в замке? Дружба? В друзьях я не нуждаюсь, тем более в таких. О чём ты думал, когда предлагал остаться с тобой?       — О том, что моя жизнь станет ещё более монотонной и серой, если ты уйдёшь, — граф говорил отстранённым тоном, но его взгляд впивался в лицо Кацуки ледяными иглами. — Ведь теперь я знаю, что существует человек, способный избавить меня от одиночества. О том, что я должен удержать тебя в замке любым способом, даже если придётся применить силу. О том, что мы в чём-то похожи, и тебе, возможно, не к кому вернуться. Я могу ошибаться, но ты производишь впечатление одиночки. Как и я.       Кацуки, который всё это время сосредоточенно направлял в ладони горячие потоки силы, нахмурился. Граф оказался излишне проницательным.       — Твоё одиночество и моё одиночество — разные, — с натянутой улыбкой сказал он. — Я один по собственному желанию, и меня это устраивает. Сегодня я здесь, а через несколько дней уже на другом конце королевства выбиваю дерьмо и деньги из очередного богача. При такой жизни иметь связи и дом слишком обременительно.       — Понимаю, это твой выбор, — граф кивнул.       У Кацуки возникло неприятное ощущение, что он оправдывается за свой образ жизни. Стиснув зубы, он с удвоенным усердием продолжил накапливать жар в ладонях.       — Как видишь, тебе нечем меня зацепить, — усмехнулся он. Болтовня помогла усыпить бдительность графа, и теперь освободиться будет проще простого. Осталось лишь вынудить его подойти поближе. — От твоего золота толку нет, в друзья ты не годишься. Даже любовника из тебя, думаю, не выйдет. Да ты в этом и не заинтересован.       — Если это то, чего ты хочешь… — откликнулся граф.       Как и рассчитывал Кацуки, тот решительно ухватился за последнюю возможность.       — А ты сам-то хочешь? — Кацуки изобразил сомнение. Его ладони покалывало от силы, готовой вырваться наружу в любой момент. Будет больно. На руках останутся ожоги, возможно, даже шрамы. Потому он и надеялся обойтись без этого. — И сможешь ли? — он ощупал тело графа оценивающим взглядом. — Это тебе не с ледышками обниматься. Между теми девушками и мной большая разница, — Кацуки с намёком кивнул на свой пах. — Очень большая, уж поверь.       — Прикасаться к тебе было приятно, — невозмутимо ответил граф. — Возможность делать это чаще, касаться твоего тела везде, где я захочу, несомненно сделает меня счастливым.       «Когда это он успел меня потрогать?» — мимоходом удивился Кацуки. Вслух он заметил:       — Говоришь ты красиво — даже слишком, тебе бы научиться выражаться как нормальные люди, — но словам я не верю. Как будешь убеждать меня, Шото Тодороки? — Кацуки ухмыльнулся и провёл языком по верхней губе. — Можешь начать с поцелуя, а дальше я решу, по силам ли тебе удовлетворить мои потребности.       «Давай же», — думал он, глядя на графа, который без лишних слов поднялся на ноги.       Шаг, ещё один, и граф наконец склонился над Кацуки, поморщившись от боли. Должно быть, рана всё же беспокоила его.       Кожа графа была ледяной. Он мягко коснулся подбородка Кацуки, провёл пальцами по его щеке. От этих прикосновений затылок Кацуки искололи мурашки.       — Подозреваю, я не слишком хорош в поцелуях, поэтому заранее прошу прощения, — граф едва заметно улыбнулся.       — Зато в пустой болтовне ты лучше всех, кого я когда-либо знал.       Губы графа оказались не такими холодными, как пальцы, вот только уже через несколько секунд у Кацуки начал неметь язык. Но онемение быстро рассеялось, и ощущения стали довольно приятными. Несмотря на то, что целовался граф неумело, в его действиях чувствовались голод и страсть, которые не могли оставить Кацуки равнодушным. Понимая, что их поцелуй вот-вот придётся прервать, Кацуки испытал досаду. Но он и так порядком заигрался.       Грохот, искры и дым!       Волна обжигающей силы расщепила цепи на горстку покорёженных звеньев, превратила изголовье кровати в обломки дерева, опалила запястья Кацуки и отбросила графа на другой конец комнаты. Сквозь зубы ругаясь на боль, Кацуки вскочил на ноги, выхватил спрятанный в одежде кинжал — граф даже не потрудился обыскать его, что за беспечность! — и бросился на оглушённого противника. Верно, граф по-прежнему был его противником, тем, за чьими богатствами пришёл Кацуки. И тем, кто бесчестно напал на него со спины. Теперь Кацуки уже не сдерживали личные представления о чести. Он без малейших колебаний обрушил кинжал на шею графа.       Взмах — и белоснежную кожу перечеркнула кровавая линия. Это привело графа в чувство. Он инстинктивно зажал рану на горле и пробормотал:       — Как ты сумел освободиться? Я ошибся?       Кацуки грозно возвышался над ним, лежащим на полу.       — Моя сила и впрямь проявляется только через ладони, — подумав, он решил снизойти до объяснений. — Но это не означает, что мне необходимо прикасаться к тому, что я хочу разрушить.       Он предпочёл умолчать о том, что использовать силу на расстоянии не слишком приятно, да и порядком утомляет. Именно поэтому он так долго выжидал подходящий момент, чтобы одним ударом и уничтожить свои кандалы, и атаковать. После подобных выбросов силы Кацуки обычно полагался на меч, чтобы при необходимости добить противника, но его оружие, по-видимому, осталось валяться в зале. К тому же против графа меч был не слишком эффективен.       — Вот как… — граф попытался подняться, но Кацуки ногой придавил его к полу.       — Не вставай, — посоветовал он. — Ты не сможешь остановить меня. Я победил. Лучше позаботься о своих ранах, — он мыском сапога нажал на рану на боку графа. Сквозь рубашку тут же проступило кровавое пятно, а граф стиснул зубы от боли. — И будь благодарен за то, что я не убил тебя.       Кацуки имел достаточный опыт как нанесения ран, так и их получения, поэтому знал, что жизни графа не угрожает опасность. Рана на рёбрах была не слишком глубокой, а порез на горле — пустяк, всего лишь уплата долга. Хозяин замка оглушил его, приковал к кровати, вынудил слушать сентиментальную болтовню и безумные просьбы. Никто прежде не осмеливался так обращаться с Кацуки Бакуго.       Но граф не убил его, и Кацуки решил отплатить тем же. Развернувшись, он направился к двери, на ходу пряча кинжал в рукав куртки.       — В конце коридора есть комната, — сказал граф ему в спину, — в ней собраны самые ценные вещи. Я сказал, что всё в замке принадлежит тебе, и слово своё сдержу. В конце концов, ты пришёл за сокровищами, разбойник.       Его голос был сухим и бесцветным. Кацуки сжал зубы так сильно, что скулы пронзило болью. Что-то в нём жаждало оглянуться, повернуться спиной к двери, за которой его ждали золото и необходимая как воздух свобода. Быть может, часть безумия графа всё же передалась ему? Он взялся за позолоченную ручку двери и бросил, не оборачиваясь:       — Кацуки Бакуго, так меня зовут, — его нередко называли разбойником, но ему не понравилось, как безлично это прозвучало из уст графа. — Едва ли ты слышал это имя, но многих оно повергает в ужас. Было бы грубо с моей стороны отказаться от такого щедрого подарка, поэтому я приму его.       Вместо прощания Кацуки с силой захлопнул за собой дверь и отправился на поиски упомянутой комнаты. Находка его не разочаровала. За обитой железом дверью таились несметные богатства. Чтобы вынести их, не хватило бы и дюжины крепких мужчин, а чтобы потратить — оказалось бы мало и трёх жизней.       — За один раз не унести, — пробормотал Кацуки, окинув взглядом добычу, — да и за сто один тоже, — он оглянулся на противоположный конец коридора, где за одной из дверей остался его поверженный противник. — Так это подарок или ловушка?       Подумав с минуту, Кацуки усмехнулся и вошёл в сокровищницу. Он сам выбрал ответ.       Свежая кровь на рубашке Шото превратилась в бордовую корку, окровавленные пальцы стали липкими. Он сидел на краю кровати и вслушивался в далёкие звуки, доносящиеся из сокровищницы семейства Тодороки. Должно быть, в эти минуты вещи, принадлежавшие его предкам, оценивали намётанным глазом бывалого грабителя. Подсчитывали, сколько можно выручить за память об ушедших поколениях его семьи.       Печально, конечно же, но Шото было не до того. Он перебирал в уме события этой ночи. Предложил ли он всё, что мог? Всё ли, что мог, сделал? В чём заключался его просчёт, приведший к тому, что он вот-вот останется один? Или у него с самого начала не было ни единого шанса удержать при себе кого-то столь необузданного и независимого?       Мог ли он сделать что-то ещё? Удерживать главаря разбойников насильно? Приковать заново — на сей раз надёжнее — или запереть? Шото балансировал на грани отчаяния, но понимал, что такими действиями добьётся лишь ненависти.       Пора было признать, что он использовал всё имеющееся оружие, но потерпел поражение. Шото смотрел на закрытую дверь спальни. Крохотная часть него страстно желала устремиться на едва уловимый звон золота, умолять и угрожать, добиться своего любым, даже самым недостойным или унизительным способом. Но Шото понимал, что это нелепо и бессмысленно, потому давил в себе постыдные порывы. К тому же он был слишком горд, чтобы умолять того, кто его отверг.       «Пусть забирает всё, — думал Шото. — Забирает и уходит, я хочу как можно скорее начать забывать его».       Он чувствовал, что способен совершить что-нибудь импульсивное — нет, даже безумное, — если ещё хоть раз посмотрит в те горящие жестоким пламенем глаза. Шото твёрдо решил не покидать спальню. Он умел проигрывать с достоинством, даже если это причиняло ему боль.       Погрузившись в себя, он потерял счёт времени. Очнуться его заставил звук шагов, отдающийся грохочущим эхом. Шаги прогрохотали по коридору и, ни на миг не сбавляя темпа, мимо двери, за которой находился Шото. Он застыл, оглушенный — не шагами, словами. Шаги вскоре затихли, после чего до Шото долетел звук захлопнувшихся парадных дверей замка.       «Выход найду сам, — насмешливый голос был чуть громче звука шагов, — провожать нет нужды. Я не прощаюсь, граф».       Шото сидел в тёмной спальне, не понимая, были ли эти слова произнесены или его рассудок сыграл с ним злую шутку. Некому было ни подтвердить реальность случившегося, ни опровергнуть. Он снова остался один.       Ходили слухи, что в замке у северных границ королевства царит бесконечная зима. Что даже зной летнего дня не в силах согнать иней с деревьев в графском саду и заставить вновь журчать воду, застывшую в фонтане у главного входа в замок. Что стены замка покрыты изморозью не только снаружи, но и внутри; дорогие ковры в коридорах скрипят под ногами, словно наст. Что всё внутреннее убранство замка серебрится инеем в свете, проникающем через расписанные морозными узорами окна.       Эти слухи передавались из уст в уста, достигая даже самых отдалённых уголков королевства. Но каждый раз находился кто-нибудь, кто перебивал сплетника и уверял, что на самом-то деле всё совсем не так. Что царящая в замке зима вовсе не бесконечная, и что иней с деревьев в графском саду нет-нет да и сходит, и фонтан у входа в замок иногда вновь начинает журчать. Что стены замка не такие уж и заиндевелые, а окна не настолько заледеневшие, поэтому внутри, должно быть, куда меньше инея и наста, чем рассказчик пытался им внушить. И что знающие люди говорят, будто бы каждые пару месяцев в тот замок приходит оттепель. Её предвестник — таинственный всадник в капюшоне — появляется из ниоткуда, сквозь ночь мчится к графскому замку, и встреча с ним, говорят, самый что ни на есть дурной знак…       О замке по-прежнему ходило немало слухов, невероятных и противоречивых, но Шото о них не знал. Некому было поведать ему об этом. Каждую девушку, пришедшую в замок, Шото вежливо просил уйти. На все уговоры, обещания и слёзы он лишь качал головой, оставаясь непреклонным в своём решении. Видя, как дрожат от холода его гостьи, он удивлялся тому, что не замечал этого прежде. Наверняка и те, приходившие в прошлом девушки, мёрзли в стенах его замка. Шото был виноват перед ними ещё до того, как оборвал их жизни. Брать на себя новую вину он не желал. Каждой пришедшей он говорил, что уже нашёл того, кто избавит его от проклятия, и отсылал прочь. Он раз за разом повторял эти слова, хотя ему было не по душе лгать.       Ведь никакого проклятия не было.       Иногда глубокой ночью Шото просыпается от смутного ощущения чужого присутствия. Он встаёт с кровати, наскоро приводит себя в порядок, берёт меч и спускается в главный зал.       — Бессмысленно ожидать хороших манер от разбойника, но разве не принято в первую очередь приветствовать хозяина дома? — обычно Шото говорит что-то подобное, разглядев в полумраке знакомый силуэт в длинной накидке.       — Если кто здесь и хозяин, то это я, — отвечают ему обычно с усмешкой. — Разве ты не подарил мне замок со всем его содержимым? Я пришёл за своим золотом, так что поприветствуй меня как полагается, где твои манеры?       — Рад нашей встрече, Кацуки Бакуго, — обычно Шото церемонно склоняет голову, следуя правилам этикета. — Ты успел потратить всё, что увёз в прошлый раз?       — А вот я не особенно рад смотреть на твоё заспанное лицо, Шото Тодороки, — ответ, которым его удостаивают, обычно далёк от норм этикета. — Тебя не касается, как я трачу свои сокровища, но да, успел, иначе меня бы здесь не было.       Обычно Шото молча улыбается, так как знает, что гость лжёт. Столько монет и драгоценностей, сколько Кацуки обычно увозит с собой, невозможно потратить за пару месяцев. Шото знает, но не подаёт виду. Он слушает, как хриплый голос Кацуки убивает холодную тишину замка скверными ругательствами и рассказами об очередных кровавых похождениях.       В какой-то момент Кацуки обычно начинает зевать.       — Я вымотался, пока ехал сюда. Дьяволова глушь. Пойду посплю.       Обычно он занимает одну из спален в южном крыле замка, которую Шото поддерживает в чистоте как раз для таких случаев.       — Не стой столбом, Ваша Светлость, показывай дорогу, — обычно приказывает Кацуки, хотя так хорошо знает замок, что мог бы найти свою спальню с завязанными глазами.       Шото обычно не спорит. И в ту ночь уже не возвращается в свои покои.       Обычно на следующее утро с карнизов над запотевшими окнами начинают срываться капли. Медленно тает вуаль инея, укутавшая стены. Фонтан перед замком постепенно оживает. В замок приходит оттепель.