Жарче, чем солнце

По волосам проводят ласково ладонью, чешут за ухом, поглаживают шею, и это выдергивает Накахару из сна. Сначала он недовольно хмурится, морщит лоб, потом неохотно открывает один глаз. Моргает пару раз, потому что ему, видимо, мерещится спросонья, но… – Соня. Мне надоело ждать, когда ты проснешься сам. Этот сладкий голос, кажется, сам по себе способен ласкать, гладить по ходу шерсти, обволакивать разум. Чуя подрывается, садится в постели, порывисто обнимает Осаму, прячет лицо у основания шеи. Святые небеса, это все был сон, ужасный, мерзкий кошмар, в котором было много боли, но сейчас он, хвала небесам, проснулся, а Дазай всего-навсего уезжал в командировку. Вот он, прямо здесь; в плаще, чуть сыром от утреннего тумана; пахнет осенней сыростью воротник. Чуе требуется вся его мафиозная выдержка, чтобы не разрыдаться. Он глубоко дышит, вцепившись пальцами в плащ на спине Дазая, пока тот рассеянно поглаживает его по плечу, обняв в ответ. Наконец Чуя отстраняется, неохотно выпуская из пальцев ткань, ловит вопросительный взгляд Осаму: – Приснился, кхм, – Накахаре приходится прочистить горло, чтобы сказать, – кошмар. Не важно. Дазай лишь пожимает плечами. Задумчиво смотрит пару секунд, а затем улыбается так игриво-соблазнительно, как из всех людей только ему удавалось: – Знаешь, Чуя, – имя, как всегда, переливается медом на языке, – а я скучал. Секунда – и пальцы Осаму уже ловко расстегивают пуговицы на рубашке Накахары, поглаживают кожу на животе. Чуя еще не отошел от дурного сна, двигаться тяжело, как под толщей воды. Только поэтому он несколько запаздывает с реакцией, непослушными руками едва справляется с кремовым плащом и неаккуратно стягивает его с Дазая, а затем наконец решает, чего ему сейчас хочется больше всего, и тогда его ладонь ложится Осаму на затылок. Чуя целует его, целует так крепко и настойчиво, чтобы точно прочувствовать: вот его напарник и любовник, в их постели, теплый и живой. Дазай отвечает с не меньшим энтузиазмом, ведет кончиками пальцев сверху вниз по ребрам Чуи, а потом отстраняется и сползает с кровати, садится на колени на пол: – Пересядь на край. Чуя глубоко, шумно втягивает воздух, так же резко выдыхает, но слушается. Двигается к краю кровати, ставит на пол ноги, ступни неприятно холодит, но это все теряет свое значение, потому что Дазай цепляет пальцами резинку его боксеров, тянет их вниз, обнажая полунапрягшийся член. Поглаживает, дует, затем обхватывает ладонью и облизывает головку, а смотрит, паршивец, прямо в глаза. От этого взгляда Чую накрывает таким возбуждением, что сложно концентрироваться на чем-либо. Он просто слегка откидывается назад, опираясь на руки, и снова шумно вздыхает. Стремительность Осаму иногда выбивала почву из-под ног, поспеть за его идеями было сложно, и черт вообще знает, что творится в этой кудрявой голове. Зато никогда не бывало скучно. Чуть шершавый язык скользит по головке, заставляя податься бедрами вперед. На этот раз Осаму не тянет резину, как обычно любит: сразу берет в рот наполовину и – медленнее – скользит в обратном направлении. Вокруг члена мягкое, влажное, упругое. И еще очень, очень горячее. Чуя думает, что такое пробуждение способно выветрить из его головы любой кошмарный сон. Накахара кладет затянутую в перчатку ладонь на голову Дазаю, зарывается пальцами в мягкие каштановые волосы, сжимает, тянет на себя. Он знает, что Дазая заводит подчиненное положение – а еще его перчатки, неясно только, почему он уснул в перчатках?.. обычно у него хватает самодисциплины, чтобы раздеться перед сном. Осаму поднимает взгляд, и Чуя замечает, что бинтов на его шее нет. Зато на коже ярко отпечатался витой синюшно-багровый след от веревки под самым подбородком. Лицо Дазая опухшее, веки заплыли, из глазницы выпадает червь – прямо Чуе на бедро. Чуя отдергивает ладонь, запутавшуюся в волосах Осаму, и случайно снимает скальп: мышцы на голове сгнили. Теперь Накахара замечает наконец, что на самом деле перед ним на коленях стоит полуразложившийся труп. Он кричит, кажется, так громко, что вот-вот лопнут легкие и треснет грудная клетка. Просыпается в своей кровати, в комнате темно, простыня сбилась, а подушка упала на пол. У Чуи все еще стояк, но это перестает иметь значение, когда на него обрушивается настоящее. Дазая нет. Дазай умер три недели назад. Его похоронили. Закопали в землю в гробу. Ничего больше не будет, кроме боли. Чуя корчится в постели, закрыв лицо руками. Глаза сухие, но из груди рвутся рыдания. Ему кажется, в его теле болит каждая клетка.