Bidrod Mistaka

С Андреаном он знакомится случайно. Андреан сидит на кухне в платье и вечернем макияже, и курит. И, черт возьми, выглядит крышесносно. Его высоченные шпильки кажутся Маттиасу острыми, как битое стекло. Как острия ножей. — Привет, маленький, — говорит ему Андреан. — Давно ты у них? Я тебя раньше не видел, но наслышан. — О чем именно? — с нечитаемым выражением лица. — Мне показали пару твоих текстов и демо. Я впечатлён. — Спасибо. — Я бы хотел танцевать для вас, — говорит Андреан, и затягивается. Он красиво курит. Одна затяжка — целое представление, с проработанной хореографией и сценарием. — Хорошо. — Даже не посмотришь? — усмехается Андреан. — Я и так все вижу, — говорит Маттиас.

***

Все он видит позже, когда Андреан ходит на четвереньках на поводке и вылизывает полы, а Астрос ругает его последними словами. Маттиас уже ничему не удивляется.

***

Удивительно, но они начинают репетировать, и вне сессий общение ничем не отличается от обычного рабочего процесса. Больше того, Маттиаса все слушаются, и он чувствует, что уважают. Эти люди видели его слабым, видели его плачущим. Видели его не в себе, и все равно уважают его. После репетиции Астрос просит его задержаться на чашку чая, одного. Он коротко обнимает Клема, обещая вернуться сразу, как освободится, и идёт на кухню. И даже ставит чайник и достает чашки.

***

— Я всех выгнала, — с порога говорит Астрос. — Сольбьорт с Эйнаром тоже пошли проветриться. У меня есть к тебе разговор. — Слушаю. — Матти, — она делает длинную паузу. Заваривает чай. Ставит перед ним дымящуюся кружку с непонятным травяным запахом. — Что ты хочешь от этой затеи? — Какой? — Группы. Как ты себе ее представляешь? Чего ты хочешь с ней добиться? Стать известным, денег заработать? Заставить всех любить себя? Он смеётся. — Я хочу изменить мир. Я хочу смерти той системы, которая есть сейчас, я хочу равенства и свободы настолько, насколько это возможно. Я хочу, чтобы люди задумались. Маттиас думает, что это звучит ужасно, как будто он карикатурный персонаж из пропагандистского фильма, но лучше сформулировать у него не получается. Она отпивает чай и слегка морщится — слишком горячий. — Мне нравится то, что ты пишешь, мне нравится, как ты думаешь. Мне хочется, чтобы все получилось. Ты умный мальчик, но ты зажат. Твой голос не говорит за твою боль. Ты ничего из себя не выпускаешь, ты везде играешь, и это плохая игра. Ты актер, который боится в роль вложить свое, а люди не пойдут за таким. Люди пойдут за человеком, который вырвет свое сердце, и осветит им путь. Маттиас замирает. Обжигающий чай вдруг кажется ледяным и горьким. — Не трогай это, — угрожающе. Он слышит свой голос, слышит в нем сталь, и ему самому страшно. — Пойдем, — говорит она. — Я вижу, тебе это нужно. Ты должен это сделать. — Капитализм, — говорит Маттиас. — Мы ещё не начали, — усмехается Астрос. — Оно пока не имеет силы. Но я не буду тебя принуждать, если на этом все — ты свободен. Он не может уйти. Сидит и смотрит в свой чай. Часы тикают, как неправильный метроном. Когда его жизнь стала чередой ошибок? — Пойдем, — одними губами. — Пойдем, — соглашается Астрос. Она ведёт его в ту комнату за руку, как маленького. — Я не собираюсь ломать тебя. Ты должен сделать это сам. Я только помогу тебе. — Мне переодеться? — тупо спрашивает Маттиас. — Если тебе это поможет. Он влезает в свои ремни в рекордные сроки, надевая их на голое тело. Босые ноги, штаны и ремни. Смешно. — Маленький, — говорит Астрос. Это больно. Все это больно, каждый шаг отдается ему болью. — Маленький, — повторяет она, и он чувствует, что в горле собирается ком. — Иди сюда. Она привязывает его, как Клеменса. Воспоминания ухают горячим потоком. Клеменс на дыбе, Клеменс на полу, Клеменс стонет, кончая в их руках. Маттиас трясет головой, отгоняя их. — Ты должен быть послушным мальчиком сегодня, — она ходит у него за спиной, он слышит шаги. — Я не разрешаю тебе уходить далеко. Ты должен быть со мной и отвечать на вопросы, и быть предельно честным. Ты понял меня, Матти? — Да, — в горле пересохло, ему неловко и неуютно. Она начинает с флоггера, медленно разогревая кожу. После новых опытов с кнутом это кажется нежностью. — Когда Эйнар привел тебя, мы с Сольбьорт подумали, что ты такой милый. Такой закрытый, правильный мальчик. У таких обычно самые интересные черти в омутах водятся. Она бьёт его неожиданно сильно, и Маттиас рвано выдыхает. — Чего ты в себе боишься? — Ничего. — Врешь, — она откладывает флоггер и берет кнут. — Не ври мне, Матти, не испытывай мое терпение. Чего ты боишься? — Слабости. Спина горит, и когда Астрос ведёт по ней холодной хлопушкой, его продирает по всему позвоночнику. — Почему страшно быть слабым? — Слабый не справится, слабый не сделает то, что должен. И сам себя ловит на мысли: с чем справится? Кому должен? Маттиас не хочет знать ответов. По счастью, об этом Астрос его не спрашивает. Она подходит неслышно, берет его за горло, безошибочно находя сонную артерию, легко прижимает — недостаточно для потери сознания, но так, что все вокруг становится мутным. — Ты плачешь только здесь? — Да, — сдавленно выдыхает он. Хватка слегка ослабевает. — Ты знаешь, почему мы зовём тебя маленьким? Потому что в конце сессии ты всегда похож на ребенка. На очень одинокого и недолюбленного ребенка, которому нужна его мать. Маттиас всхлипывает. Не в бровь, а в глаз. Ледяное сердце его дало трещину. В груди и горле разгорается жар — он в последний раз такое чувствовал, когда его заперли в комнате, пока родители ругались из-за него. Ему было семь. Он плакал несколько часов, и с тех пор никогда не делал этого на людях, а потом перестал вообще. А потом перестал мочь, и слёзы стали превращаться в тупую тяжесть внутри. Сейчас они скопились у уголков глаз, совсем рядом.  — Молодец, — говорит Астрос. — Ударь меня, — просит он, но она бездействует. — Ударь меня! — кричит Маттиас. — Чтобы ты заглушил свою настоящую боль минутной физической? — Да, — убито. — Это выход? — Нет. Она выжидает ещё секунд 20, и все же бьёт. Полоса боли и жара на спине кажется ему немыслимым облегчением. И ещё. И ещё. Он заслужил это, он заслужил все, что с ним происходит. Он сам все испортил, и сам себя сломает, и эта череда ошибок кончится только вместе с его жизнью. Боль прекращается, и удары отдаются только жаром. Он вскрикивает, чувствуя, что океан эндорфинов близко, бери и падай. — Будь со мной, — напоминает Астрос. — О чем ты сейчас думаешь? — Если бы это не причинило боли близким, я бы хотел умереть. — Ты любишь их? Он молчит долго. Она тоже, и не трогает его. Воздух холодит разгоряченную кожу, но легче от этого не становится. — Клеменса, — выдавливает Маттиас. — Не ожидала, что ты зайдешь так далеко, — он слышит в ее голосе удивление вместе с уважением. — Но тогда договаривай до конца, раз уж начал. Как ты любишь Клеменса, Матти? Он молчит. — Я не могу это сказать. — Можешь, — серия ударов приземляется на его спину, ноги и зад. — Я не могу, — рычит он. — Не могу! Астрос бьёт его так, что вспухают красные полосы. От боли он, кажется, скоро потеряет сознание, но никакого томления или ожидания нет. Это настоящая пытка, и это адски больно, но Маттиас не останавливает ее, хотя очень хочется. У него катятся слезы, он позорно вскрикивает на каждый удар. Ему кажется, что если он сейчас не справится, это будет ещё одной ошибкой, и стоить она будет дороже других. Справиться — вывернуть себя наизнанку. Справиться — доверить свое дерьмо кому-то ещё. Справиться — это взять ответственность за себя, такого ублюдка, какой он на самом деле есть. — Я... Удар. Пауза. Ещё удар. Пауза. Удар. — Я люблю его, — воет Маттиас, и вот тут слезы превращаются в полноценные рыдания. Астрос опускает кнут.  — Я люблю его, как я любил бы парня, но он мой брат. Я боюсь разрушить то, что есть, я боюсь навредить ему, я — неправильный, таких не должно существовать. Его сотрясает истерика. — Я только играю себя сильного, внутри я слабый, я размазня, я сопливый нытик. Я боюсь, что кто-то увидит меня такого. Я презираю себя за то, что я открываюсь. Он говорит и плачет, не чувствуя, как спадают оковы, пока Астрос не отводит его от креста. — Какой ты молодец, маленький, — бормочет она оглаживая его. — Я думала, ты сбежишь. Ты очень сильный, очень храбрый. Говори ещё, выговаривай все, не держи в себе. И он говорит. Про мать и про то, как его запирали в комнате. Про то, что он так сильно чувствовал, что не мог этого ни вынести, ни передать — и заперся в себе, очерствел, стал манипулировать людьми. Про Клеменса и его бесконечных парней и девушек. Про то, как в своей «силе» он спрятался сам от себя. И после всего этого Астрос берет его на руки. Она садится рядом с ним и укладывает его на себя, как ребенка, обнимает, прижимает к груди, к животу. Она большая и теплая, у нее мягкие руки, нежные и осторожные. Маттиас, выговорившись, затихает, прикрыв глаза. Он почти не чувствует своего тела, но она держит его под голову, и он буквально лежит на ней, как младенец-переросток. — Ты заслуживаешь любви, Матти. Ты большой молодец. Ты сломал себя, но ты не сломался, даже наоборот, ты от этого стал сильнее. Ты поймёшь, когда пройдет немного времени. Слова не важны, потому что он и так все понимает. Они сидят так, пока его плечи не перестают вздрагивать. — К вам можно? — глухой голос Сольбьорт за дверью. Астрос вопросительно смотрит на Маттиаса. Он чуть заметно кивает, закрывая глаза обратно. Чувствительность возвращается, и последнее, чего ему хочется — это шевелиться и чего-либо касаться. — Боже, что у вас тут случилось? — она звучит очень взволнованно. — Все в порядке, — сипит Маттиас. — Да какое в порядке, ты весь в крови! — Только не забирай меня, — жалобно просит он, и Сольбьорт останавливается на месте. — Ты сделала это. — Да. Посмотри, какой он стал. — Маленький, — с такой болезненной нежностью говорит Сольбьорт, что ему опять хочется плакать. — Живой. Он шмыгает носом. Астрос продолжает держать его на руках, пока Сольбьорт осторожно снимает с него его ремни, а потом усаживается рядом с антисептическими салфетками и заживляющей мазью. Все болит, но ее прикосновения кажутся почти невесомыми и успокаивающими. Он чувствует себя измотанным настолько, что глаза не хочется открывать. — Оставайся у нас сегодня, уже все равно поздно. Мы предупредим Клема. Маттиас слабо кивает и вырубается прямо у Астрос на руках.