Bidrod Mistaka

Клеменсу кажется, что он тонет. С ним это часто бывает - его эмоции сильные, как шторм, он чувствует себя рыбацкой лодочкой на огромных волнах - того гляди перевернет. Его мысли бегут слишком быстро, он сам себя местами не понимает. Дедлайн на дедлайне, Клем не помнит, когда в последний раз спал, и должен сделать что-то, всем что-то должен. - Я приду? - пишет он Сольбьорт. - Через два часа. Выдержать невозможно. Он приходит чуть раньше, и курит у их двери, и от нервозности и мучающего его неясного желания его, кажется, сейчас разорвет. Он не может сосредоточиться, не может рисовать, его картины опять про секс, его преподаватель недоволен. Он хочет, чтобы Клеменс попробовал что-то новое, а Клеменс потерян, запутался в себе и хочет таблеток, хочет боли, хочет, чтобы его подмяли под себя и выебали так, чтобы в ушах звенело от криков. Потому что когда он, наконец, вымотается, в его голове ненадолго настанет покой. Он болезненно зависим от этого, плохой, испорченный мальчик. Это как болезнь, он болен своим бесконечным бегом в колесе, своими приходами и новыми партнёрами, запойной работой и полным отсутствием контроля. - Веди себя хорошо, - Сольбьорт открывает дверь, выпуская Андреана, и целует его в лоб на прощание. Он выглядит так обычно, только чуть припухшие губы и лёгкий румянец выдают то, чем он был занят. Клеменс чувствует, как ему хочется. - Ты пришел раньше. - Не мог вытерпеть, - признается он. - Плохо, - безэмоционально констатирует Сольбьорт. - Проходи. Из той комнаты выходит Эйнар. - Я доверяю его тебе, - она как будто передает ценную вещь. Клеменса прошибает током. Она никогда его раньше не отдавала. - Развлекайтесь, мальчики, я зайду к вам попозже. - Стоп-слово? - из-за маски голос его слышен глухо. - Метамодерн, а твое? - Клеменс невольно заигрывает с ним, не может удержаться. - Тебе оно сегодня ни к чему. Пошли. Эйнар открывает перед Клеменсом дверь, и тот заходит. На балке перекинута длинная веревка, метров 8. - Раздевайся. Эйнар связывает его каким-то хитрым способом, и он терпеливо ждёт, пока все узлы лягут именно так, как надо, оплетая его кожу, как змеи, а потом подтягивает веревки, подвешивая его. Мысли бьются, как птицы в силках - судорожные, бесполезные. Нейлон давит и жжется, кажется, что руки уже онемели, но он терпит, и онемение сменяется тупой тянущей болью, медленно растворяющейся в теле. Он позволяет голове свеситься вниз и чувствует, как тянутся мышцы спины и шеи. А потом Эйнар надевает ему на глаза маску, и Клеменс попадает в темноту и забвение. Кажется, играет какая-то тихая музыка, мягкий эмбиент, но он не может разобрать, правда это так или нет. Мысли все ещё скачут, но уже меньше, он может сосредоточиться на некоторых из них. Они все равно не стоят того, чтобы их озвучивать. А потом Эйнар натягивает верёвки, и отпускает его в свободный полет, и внутри что-то обрывается. Ему не страшно, но в голове абсолютная звенящая пустота, и ничего не хочется, только продолжать летать - и он продолжает. Клеменс попадает в безвременье, в ничто, и оно отражается в его голове, как в зеркале. Он чувствует, как руки ложатся на натянутые веревки, и тянут их назад. И отпускают. Он летит головой вперёд, и его сердце пропускает удар, потому что это восхитительное чувство. Узлы, оплетающие его, расположены так правильно, так чудесно, что он не может собрать это в слова, только чувствовать. Это повторяется. С каждым разом Эйнар раскачивает его чуть сильнее, и он летит чуть сильнее, и вдруг что-то внутри обрывается, и его уносит вниз. В детстве у Клеменса часто было чувство, как будто он летит вниз. Через кровать, далеко, и невозможно упасть, как Алиса в кроличьей норе. И сейчас он снова падает, глубоко и далеко, и этому нет конца, пока он не чувствует, что касается пола, а потом взлетает назад. Его качели останавливаются, и рука Эйнара движется по его телу. Клем чувствует, что ничего от него не хочет, только чтобы тот продолжал его гладить - абсолютно целомудренно, успокаивающе. Когда лоб Эйнара прижимается к его лбу, он испытывает такое сильное чувство, как будто по нему пропустили разряд. А потом рука оказывается в его волосах, и тянет его вперед - больно - чтобы снова качнуть, и отпустить в свободный полет. Эйнар все делает молча, и он непредсказуемый, и это так правильно, так хорошо... пока он не уходит, оставляя Клеменса одного в пустоте. Слышно, как щелкает дверь. Клем вдруг чувствует, что он в самой середине того шторма, от которого пытался сбежать. Вся его нервозная гиперактивность вдруг просыпается вместе с пугающими мыслями: а вдруг про него забудут? Куда ушел Эйнар? Зачем? Когда он вернётся? Вернётся ли он вообще? Резко чувствуется боль и онемение, и острое отчаяние - один, беспомощный, неспособный освободиться. Паника, подобравшись, падает на него одной плотной волной, такая сильная, что он готов разрыдаться прямо сейчас. И тогда, когда он не может больше сбежать, он разрешает шторму быть. Клеменс чувствует себя рыбаком, чья лодка пошла ко дну, и он захлёбывается солёной водой, тяжёлая одежда тянет на дно в холодной воде. Он слышит свое тяжёлое дыхание. Он слышит рев волн, которые пытаются убить его. И тогда Клем тяжело вздыхает, и доверяется им, позволяет себя нести. Волны забирают его в глубину. Боль снова исчезает, превращаясь в усталую тяжесть, а потом отступает и она. Эмбиент стал мрачнее, ниже, глуше, как будто Клеменс спускается в подземелье. Он слышит барабаны вдалеке, ему кажется, что он - жертва, которую собираются принести какому-то суровому языческому богу. Гулкие барабаны стучат в такт с его сердцем, это пугает и восхищает. Клеменс не шевелится, пытаясь удержать наваждение. Его воображение всегда было буйным. К тому моменту, когда Эйнар возвращается вместе с Соль, он успевает переродиться. Они снимают с его глаз маску, и, кажется, за это время успела пройти целая вечность. Расфокусированный взгляд, затуманенный - Клеменс далеко, он смотрит далеко, и не чувствует себя, он что-то намного большее сейчас. - Потрясающе, - шепчет Соль, запуская пальцы в его волосы, гладит, едва касаясь. - Никогда его таким не видела. Ты ведь даже ни разу не ударил, верно? Эйнар кивает, медленно начиная освобождать его. Отвязывает сначала щиколотки, потом те большие петли на бедрах, выпускает из узлов руки и грудь. Клеменс стекает вниз, все ещё наполовину в верёвках, но уже свободный, и сразу же оказывается в мягких руках Соль. Они оба сидят с ним долго, постепенно приводя в себя. Следы от веревок как будто искрят от прикосновений, и Клем тихо наслаждается каждым, особенно когда все его тело мягко разминают в четыре руки. Они очень долго молчат, но это кажется таким нужным. Клеменс все ещё в себе, но в кои веки ему не хочется выплеснуться наружу - волн внутри больше нет. - Как ты себя чувствуешь? - спрашивает Сольбьорт через некоторое время. - Как белый пакет, танцующий на ветру, - медленно. Его дыхание стало размеренным и глубоким, как будто после медитации. Тело тяжёлое и сонное, мысли как огромные карпы в пруду, медленно плещут хвостами. - Запомни это ощущение. Тебе нужно научиться в него возвращаться. - Спасибо, - тихо говорит Клеменс. Эйнар не снимает маски, но по глазам видно, что он улыбается.

***

Спустя пару недель он получает высший балл за экзамен. Его работа - триптих про тонущего рыбака, и волны в ней сделаны из тюлевых занавесок и множества белых нитей, огромные, далеко за гранью картин. Мало кто знает, что именно в этом ансамбле значит брошенная перед картинами рыбацкая сеть. Маттиас очень смешно морщит лицо, когда читает отзыв куратора. "Заметно влияние Йозефа Бойса и Джозефа Тернера, - говорится в нем, - подход студента включал большое исследование своих чувств и потрясающую творческую репрезентацию. Работа хорошо передает ощущение подвешенности, неустойчивости, внутреннего шторма, выбор средств согласован с концепцией." - Понимаешь, - веселится Клем, - я описал свою сессию в эссе, которое у нас приложением шло. Кажется, они оценили! - Я бы хотел попробовать такое, - роняет он. Слова булькают и уходят на дно, как камни в речную воду. - С Эйнаром или со мной? - в глазах Клеменса горят знакомые с детства искорки. Ему приходится перебороть себя, чтобы все же сказать: - С тобой.