Bidrod Mistaka

Одна искренность — одно вознаграждение. Наградой Маттиаса становится довольный и очень сосредоточенный Клеменс, который медленно вяжет на нем узлы под руководством Эйнара. Это занимает гораздо больше времени, чем могло бы, но он готов ждать сколько угодно. По-честному, даже сейчас ему уже сложно оставаться спокойным, но он стоит как мраморная статуя, и дышит так медленно, как только возможно. И когда он действительно оказывается подвешенным, он понимает, что это будет совсем не так, как было с Клемом, потому что с ним происходит другое. Он, черт возьми, страшно хочет своего брата. И это не даёт ему расслабиться. Веревки стягивают его, как кокон, впиваются в тело, он чувствует каждую точку давления. Руки Клеменса, который, кажется, абсолютно искренне развлекается, гладя его везде, не делают жизнь проще. Он не сможет скрыть возбуждение, будучи связанным. Особенно в той позе, в которой он висит сейчас — животом вниз, перехваченный веревками у щиколоток, бедер, через грудь и за руки, связанные за спиной. Эйнар проявляет чудеса тактичности, покидая их. — Просто позовите меня, если что-то пойдет не так. Клеменс кивает. Маттиас чувствует, как тянет плечи, боль даже не близко к его пределу, но и отстраниться от нее не получается. Черт возьми, как это горячо, просто невыносимо. Волна возбуждения прокатывается по всему телу, отдаваясь тяжёлой истомой внизу живота. Маттиас чувствует, что его член встаёт, и ему стыдно, но он ничего не может с собой поделать. Он абсолютно беззащитен, его скорлупа разрушена, ему больше не во что прятаться. Он хочет своего брата, и тот об этом знает. — Неужели ты думаешь, что все это время я не видел, как ты на меня смотрел? — шепчет Клем ему на ухо, горячий воздух опаляет скулу, и Маттиас рвано выдыхает. Рука скользит по боку, спускается по животу до лобка, и тут Клем вдруг отталкивает его от себя. Перекрученные веревки стремятся вернуться обратно, его раскручивает вокруг своей оси. Ощущение такое, будто он в центре торнадо. Как будто в нем внутри тоже маленькое торнадо, и оно сейчас выкручивает его внутренности. Клем берет его за подбородок, останавливая движение веревок, заставляет поднять голову, посмотреть ему в глаза, и Маттиас снова не может удержать вздох. Они потемневшие, искорки в них превратились в огонь. Огонь, в котором сгорят хорошие мальчики. — Закрой глаза, — даже голос у Клеменса сейчас другой, глубокий, уверенный. Его хочется слушаться, даже не обдумывая приказов. — А теперь покажи мне своих демонов. Следующее, что он чувствует — это нежное прикосновение губ к его лбу, и это настолько крышесносно, чисто и одновременно грязно до невозможности, что он не может удержать жалкий звук, не то стон, не то всхлип. Веревки натягиваются, и он снова летит, уже не понимая направления. Все тело горит, это как невыносимая пытка, а Клеменс только смеётся, распаляя его ещё больше. — Хорошо быть самым умным, да, решать за всех, — рука движется по груди, пощипывает соски, — Ты же у нас самый испорченный, да, Матти? — Пожалуйста, перестань, — сдавленно. — Нет, ты же так и надеялся выносить все в себе. Посмотрите на эту умницу, — он такой громкий, как будто показывает его целому залу. С закрытыми глазами иллюзия почти полная. — Он будет страдать один, смотреть, как я сплю с другими людьми, и быть оплотом добродетели! Маттиасу кажется, что он висит перед толпой — обнажённый, раскрасневшийся, возбуждённый — и они все осуждают его, за то, что он сделал. Свистят и улюлюкают. Он заслужил свою казнь. — Я прощу прощения, — бормочет он, — я должен был сказать тебе раньше. Я боялся испортить то, что у нас было. — Не слышу. — Клем, пожалуйста. — Пожалуйста что? Маттиас готов поклясться, что Клеменс сейчас улыбается той особой мстительной улыбкой, как когда он в чем-то побеждал, особенно если победа давалась тяжело. — Прости меня, — говорит он громче, — я больше не буду от тебя ничего скрывать. И после этого Клеменс берет его голову в руки, притягивает к себе и целует — страстно и напористо, так, что у Маттиаса к чертям сносит крышу. Кажется, он стонет ему в рот — такой горячий и сладкий, и дышать нечем, но оторваться невозможно. Клем даже не отстраняется — просто отпускает его, и он летит назад, в пустоту. И когда он возвращается, он снова попадает в плен ласковых рук, горячих, распаляющих до предела. Клем впивается в его шею, прикусывает, вырывая ещё один стон, а потом обходит его и оказывается сбоку, берёт за волосы, тянет, заставляя запрокинуть голову до упора. И зажимает Маттиасу рот ладонью. — Я знаю, что ты можешь быть громче, — рука ложится на его член, движется вверх-вниз, и он давится протяжным, высоким стоном. Он и так почти на грани, и возбуждение такое сильное, что от него больно. — Ма-атти, — Клем трётся об него, придавливает сильнее, веревки трут и жгутся, и он стонет, чуть ли не срывая голос. Глухой звук, который получается из-за того, что его рот заткнут, вызывает новую волну жара по телу, в унисон с движениями, оно резонирует и усиливается, его начинает трясти. Это одуряюще хорошо, до изнеможения. Клеменс ускоряется, и томление внутри нарастает, становится невыносимым, Маттиас плавится и хнычет в его руках, пока не слышит мягкое: — Давай. Его срывает. Вселенная взрывается на тысячи осколков, и он выгибается до предела, кончая, смытый и абсолютно уничтоженный волной освобождающего удовольствия. Клеменс делает ещё несколько движений, опустошая его до конца, а потом отпускает. Маттиас висит в абсолютной пустоте, и в голове нет ни единой мысли. Он никогда не чувствовал себя настолько освобожденным. Он даже не замечает, как Клем постепенно распускает веревки, но оказаться снова на земле страшно приятно. Тело в тяжёлой послеоргазменной неге, и Маттиас наслаждается затуманенностью рассудка — а ещё тем, что Клем обнимает его, гладит, разминает затёкшие кисти рук. — Ты, — начинает он вопросительно. — Успеется, — перебивает его Клеменс, — просто побудь со мной сейчас. Это единственное, чего Маттиас хочет в жизни. Это единственное, о чем он не осмеливался даже мечтать.