Закон всемирного тяготения

Мне пришли сообщения, что абонент доступен. Но Игорь не перезвонил, хотя наверняка сосчитал количество пропущенных. Стопудово Финик просветил, кому обязан столь креативным времяпрепровождением. Сейчас наверняка думает, чем «отблагодарить». Я представил разбег его фантазии и поежился. Капризно, как бабочка на огонь, мой разум тянулся к нему, но истерично обрывать телефон, лепеча оправдания, не хотелось, и я отправился в секс-шоп за стимулом развития и совершенствования пошатнувшихся взаимоотношений. Двумя рычагами можно двигать людей: страхом и личным интересом. Глядя в нереально звездное небо, я ждал, перебирая свои приобретения: надувные анальные пробки, специализированные насадки для душа, лубриканты и пачки презервативов: «супертонкие», «ребристые», «цветные» и «с ароматом». Рано или поздно произойдет одно из двух: он придет или же позовет. У нас еще восемь оплаченных сеансов. Или один… если за крайний он часы сплюсовал. Ангельское терпение требует дьявольской выдержки. В три утра открылись ворота. Но за минуту до этого я сам подбежал к ним, почувствовав мурашками, пробежавшими по коже, сжимающимся болью сердцем и спинным мозгом. Его. Наши секьюрити с ним поручкались, словно он уже прописался тут. Дядя свесился в окно, но, заметив меня, накалять обстановку своим присутствием не стал. Игорь в паркинг не заехал, бросил машину во дворе, вышел. Проницательно оглядел меня. – Знаешь, был такой товарищ Дейл Карнеги, он говорил: «Выражение, которое вы носите на своем лице, куда важнее одежд, которые вы надеваете на себя». Я осторожно отпарировал цитатой из Ханны Мор: – «Умение прощать спасает нас от гнева, ненависти и пустой растраты душевных сил». Мы стояли напротив друг друга. Он почему-то опять в светлом, а я как обычно в черной коже. – У тебя красивые глаза. – Я ценю твое тонкое чувство юмора. Кушать что будешь? Есть дичь, ребята с охоты привезли глухарей и косулю. Супчик с грибами? Нарезку мясную или рыбную? Клубнику в сливках и шоколаде? – Весь ассортимент перечислил? – весело спросил он, а мне почему-то, глядя на седую прядь у его виска, которой еще три дня назад не было, захотелось удавиться. – Могу предложить еще себя, в качестве компенсации за все понесенные потери. Я все-таки это произнес. Он отшутился, заходя в дом: – Все нужно делать вовремя. – Это когда? Вчера было слишком рано. Завтра может быть уже поздно. Он зевнул. – Несправедливость жизни. Тащи клубнику, пока ты не свел меня с ума своими многоходовками. Поужинав, он влажной салфеткой вытер по одному пальцы, перепачканные соком, а я смотрел, как он это делает, и понимал, что я не гей, ну вот нисколечко. А потом я пришел к нему в гостевую комнату. И, кажется, раз семь или восемь успел сгореть со стыда, прежде чем объяснился. Из моей пространной речи он понял две вещи: у меня прекрасная память еще с грудничкового возраста и требуется срочно закрыть гештальт невыплаченного долга. Нет ничего невозможного для двух не геев. Особенно, когда тело одного пропитано тонной анестетика. А у другого давно не было секса. Сунул, вытащил. Я себе это как-то иначе представлял. «Не грусти, – сказала Алисa. – Рано или поздно все станет понятно, все станет на свои места и выстроится в единую красивую схему, как кружева. Станет понятно, зачем все было нужно, потому что все будет правильно». Меня бы кто сейчас так поддержал. Маньяк Игорь старательно не смотрел на меня, он думал о стекленеющих глазах умирающих солдат и о том, что со дня на день оставшиеся беспризорными финиковские братки – бывшие военные, сорок восемь человек, развяжут войну против нынешних, не бывших, если он не найдет правильные аргументы. Он не боялся. Аномальный убийца пытался просчитать меньшее зло. И спасти. Стольких, скольких сможет. А еще он ждал дождь. Моя любовь была без шанса на отношения. И я начал молиться, чтобы хотя бы ему повезло. Я просил постоянства в дружбе, верности в чувствах. Ну и ушат воды ему на башку, раз ему так хочется. Поверив, что я уснул, он тихо собрался и сбежал. Я, теперь уже безоговорочное позорище семьи, облажался. Он думал об Илье и несправедливости. О том, каким надо быть несчастным и одиноким; о себе, чудовище; о том, что даже не попытался остановить пришедшего за поддержкой мальчишку с его оплатой по векселю «долг совести». О том, что так, наверное, заканчивают все хорошие разведчики. Сделав выбор, он думал о том, что не совершил; о том, что могло бы стать его жизнью, прими он другое решение; о том, что кому-то, может, посчастливится успеть больше; и опять об упертом мальчишке, которому при других обстоятельствах он бы обязательно стал другом и вправил бы мозги на тему глупостей и их последствий. На его влажном плече, как наваждение, солнечная охапка волос, в которые хотелось зарыться носом. Обнять. Рассмешить. Пощекотать. И остаться. Страшно идиотская фантазия. Все могло бы быть иначе, если бы да кабы. И нет Олега, чтобы постегал, позволив хоть временно отключиться, и нет гуляющего под дождем, потому что нет дождей, есть физика и есть человек-батарейка с зарядом на два включения. Значит, надо их использовать так, «чтобы не было обидно и горько за бесцельно проебанную жизнь». В отмерянное им самим себе время он торопился успеть по максимуму и раздать долги, а потом к ним, к самому молодому и кровавому ОПС России, на счету которого около шестидесяти убийств. К тем, что пользовались поддержкой влиятельных людей – от бывшего губернатора до силовиков: руководителей территориальных отделов милиции, прокуратуры и военной контрразведки. Десятки засекреченных томов оперативного учета и столько же уничтоженных, якобы по ошибке. Для обывателя – банда, во главе «краповый берет», ветеран боевых действий в Чечне, отсидевший по малолетке несколько лет за поножовщину. По факту – убийцы, расправляющиеся с убийцами, взрывоопасный конгломерат: авторитетный бизнесмен с кристально чистой репутацией, криминал и «оборотни». «Работает СОБР, всем оставаться на местах!» Черная форма спецназа – хорошее прикрытие. Минимум жертв, редко кто рисковал оказать сопротивление, а тела похищенных ищут до сих пор. Все в ногу со временем. Любые перемены несут с собой новые возможности. Не по понятиям? Ментовская охрана не по понятиям у депутата Аверина, но Игорь так понял, что по этому поводу не парится бывший бандит, ныне меценат и уважаемый член общества. Самая большая тюрьма, в которую мы себя сами заточили – это боязнь того, что подумают другие. Но когда-нибудь от тебя останется лишь тире между двумя датами, и никто не знает, когда же наступит это «когда-нибудь». А свобода пахнет клубникой со сливками, шоколадом и ягодным шампунем от промытых до скрипа волос цвета золота. Свобода пахнет Солнышком. И дурными фантазиями. Игорь уехал, а мне не спалось. Вышел во двор, в надежде, что хоть там тошнить будет меньше, и резюмировал – не повезло, налетел на родственника. Вернуться в дом? Проходить мимо ТОЙ комнаты? А что изменится? Опершись о клен, я загрустил. – Про чемодан рассказал? Я кивнул. Встав рядом, он пожевал сорванную травинку. – Есть такая птица фрегат. Я скосил глаза в его сторону. – У него крохотные лапки, короче, чем у жаворонка или скворца, чуть больше двух сантиметров их длина. Из-за этих мини-лапок, они к тому же почти без перепонок, фрегат не может плавать. Не умеет и нырять. На воду почти никогда не садится. А если сел, не всегда, говорят, сумеет взлететь: крылья чересчур длинны, на воде ни расправить, ни взмахнуть, а на коротких лапках не подпрыгнешь. Копчиковая железа тоже крохотная, плохо просаленное перо быстро намокает. Только скалы, кусты и деревья – пригодные для фрегатов посадочные площадки. – Можешь дальше не усердствовать. Типа и я такой же. Урод. – Типа. Я сплюнул, но не обиделся: горькая правда, нелицеприятная, как есть. – Длинный хвост фрегата с глубокой вырезкой, как у ласточки. Грудные мышцы, двигатель для крыльев, плюс оперение весят половину всей тушки. Кости наполнены воздухом. Удельная нагрузка на поверхность крыла, пожалуй, меньше, чем у любой другой морской птицы. Крылья в размахе двухметровые, сама же пичуга при длине тела в метр весит всего лишь полтора-два килограмма. Часами парят фрегаты над океаном. Играют, выписывая в небе изумительные виражи, или, снижаясь к самой воде, выхватывают с поверхности волн рыб, медуз, рачков. Ловят и летучих рыб. Пролог у дяди Вити затянулась, но я не перебивал. В отличие от меня, у него было прекрасное настроение. Отчего бы и не пофилософствовать? – Но главный промысел, как ты их окрестил – «уродов», это разбой. На воде, на суше и в воздухе. Охотятся стаей и по одному. Я, когда служил во флоте, наблюдал, как они дербанят других: буревестников, фаэтонов, олушей и даже пеликанов. Короче, совет тебе мой, племянник: расправил крылья и в бой! А не блей тут у дяди под рукой. На! – он сунул мне в руку пеленгатор. – По моему приказу ему поставили маячок, ну мало ли… Я так понял, «мало ли» это был вариант на случай, если бы Колдун про чемодан не рассказал. Упиваясь пьяным счастьем, я несся к своей машине, а вслед мне напутствовали: – …попробуй любить, просто любить без обязательств, а захочешь кого-то воспитывать –подарю щенка. Высокий забор из «нельзя», «не могу», «не положено», а за ним свобода! Пережив первые три минуты эйфории, я решил, что пока Игорь, уподобляясь гончей, мечется по городу, мне не стоит обнаруживать себя, упав на хвост. Лучше я повременю и... На «и» мои фантазии заканчивались. Мое желание исполнилось, Игоря я получил, но чтобы знать, чем удержать, надо понять, чем он дышит. Побочные последствия от «типа секса» оказались непредсказуемыми – я то ли ревновал, то ли заболел. Финика нет, но уверен, есть другие. И наверняка я обогащусь сведениями в его кабинете, я видел там картотеку. «Или украсть и взломать комп?» – откровенничал я сам с собой, прикидывая свои возможности. «Если ты думаешь о себе плохо – ты мало себя любишь. Если ты думаешь о себе хорошо – ты плохо себя знаешь». Дитя интернета и чужих статусов, в шесть утра я нарезал вокруг реабилитационного центра «Колдуна Германа Эдуардовича» круги, напялив на лицо улыбку, располагающую к сотрудничеству. И мне воздалось за упорство – бездумный случай в щедрости слепой послал мне специалиста по клинингу. Соблазнив Наталью Андреевну компенсацией в размере месячного оклада за невыход на работу и клятвенными заверениями, что доверенное «будет блестеть как яйца у кота», я назвался ее внучком, что она тут же охране и подтвердила по телефону, и в надвинутой глубоко на глаза кепке проник в знакомый кабинет. Чтобы изучать обширную информацию по эзотерике и успевать хорошо учиться, в пятнадцать лет я освоил скорочтение, и вот сейчас это опять здорово мне помогло. Открыл, закрыл, запомнил. Собрал мусор, смахнул пыль, полил цветок. И еще пять ВИПов. Семнадцать попроще и зал для тренингов и общих занятий убирала конкурирующая фирма – Светлана Ивановна и Ирина Васильевна посмотрели на меня с неодобрением, когда я, особо не надрываясь, свободно и независимо пробежался с пылесосом по ковровым дорожкам коридора. Никто мне ничего не гарантирует, но появившиеся возможности я упускать не хотел. Спрятав хозинвентарь в отведенное для него помещение, приняв душ и переодевшись в свое, я пробрался к машине. Любовь бывает разная. Спокойная и нежная, безответная и трагичная. А есть любовь, которая сносит крышу. Ужасы. Фэнтези. Триллер. В жизни Игоря было что скрывать. Я погружался в замки и миражи. Сбегал от всего мира в историю, гораздо более увлекательную, чем когда-либо была и наверняка будет моя собственная реальность. Тайны. Клады. Миллионы. Дружба. Предательство. Переживания. Сожаления. Он не любил убивать, считая, что всегда или практически всегда можно договориться. А еще у Игоря были хорошая память и прошлое. Став Колдуном, он стал мозгом, а Финик и еще сорок восемь человек – его оружием. А я… со своим детским максимализмом был пятым колесом в телеге. Его машина уже минут сорок стояла у закрытого на ремонтные работы ресторана, задекларированного как имущество Березина Олега Васильевича. Вы торгуете наркотой или у вас много незарегистрированного нала из других источников, вы хотите законно тратить деньги, покупать «феррари» и дорогие дома – для этого организуете фирму, открываете сеть магазинов или кафе, они у вас работают либо в ноль, либо в убыток, но вы вносите через кассу свой черный нал, проводите через бухгалтерию, оплачиваете налоги, и вуаля – у вас чистые деньги. Эту стройплощадку я знал, что-то около года тут делали ремонт а ля Эрмитаж мастера «из Франции» материалом «из Италии» по проекту дизайнера-«номинанта престижного конкурса». Наглухо закрытые ворота. Я постучал. Удивительно, но мне открыли. Секунд двадцать я вглядывался в лицо, потом щелкнуло. – Здравствуйте, господин Зарипов, у вас тут мой друг, – мотнул головой на припаркованную машину Игоря. Сергей осклабился: – Друг, говоришь… ну проходи. Дверь за мной захлопнулась. Во дворе, вполголоса переговариваясь, стояли люди. Демченко – вымогательство и разбой. Денисенко – ликвидатор. Филлипов – куратор поставок алкогольной продукции из Армении и Грузии. Рогожин и Лагуткин – минеры. Шевченко – ликвидатор. Акопян – ликвидатор. Самраев – собственная безопасность. Голубев – ликвидатор. И еще человек двадцать – тяжкие и особо тяжкие преступления – смотрели безо всякого восторга на меня, поигрывая цепями и битами. Игоря среди них не было. Сделать невозможное под силу разве что отчаянно трусящему ведуну. Сердце бьется в позвоночный столб. – Ты, – ткнул пальцем в Голубева, стоящего ближе всех ко мне, – ничего не можешь делать, не помолившись, но ты можешь делать все, помолясь. У тебя талант – пару раз подделывал Тициана. В подвале, в сейфе твоего дома раритетный велосипед – игрушка и гордость. Разговоры стихли. Настороженная пауза. – Ты, – подошел к другому. – Время летит – это плохая новость. Хорошая новость – ты пилот своего времени. Уже одиннадцатый год мечтаешь увидеть Сингапур? В самолете, вылетающем завтра, осталось одно место, оно твое, если поторопишься. – Не знал, что на десерт у нас будет гадалка. Удиви, – считающим себя вторым после Финика человек подходил ко мне. – К шарлатанству отношения не имею, угадывать – не мое, я вижу, а иногда чувствую, – глянул на Демченко, вспоминая, что про него прочитал. – Я Ведун. – Ну и что ты ведаешь про меня? – по лицу, обезображенному пулевым выстрелом, расползлась гадкая паучья ухмылка. Я посмотрел ему в глаза. – «Боже, помоги мне быть таким человеком, каким считаем меня моя собака!» Под хохот остальных членов банды он выдернул из моей руки свою ладонь. – Точно! Он так и говорит, – пряча ствол за спину, из-за угла подошел еще один. – А я тебя знаю. К тебе мой брат приходил. Васильев Антон, помнишь? Я пожал протянутую руку Кирилла. – А как же! В костюмчике, в очечках, улыбка у него была красивая, с ямочками. Антон препарировал трупы в морге, а потом переключился на живых, когда в голову стукнуло, что это интересней. Хорошо, что недолго – на него оголенный провод упал, да так неудачно, что от полученных ожогов он скончался. Я перекрестился, вздохнул: – Земля ему пухом. – Откуда ты знаешь? – угрожающе надвинулся Васильев-старший и, одумавшись, махнул рукой: – Ах да, ты же ведун. А скажи, он мучился? – Нет, – соврал я и улыбнулся, – разве что совсем чуть-чуть, – вспомнив, как бился в закрытые двери монстр, которого я поджаривал, подперев ломом дверь. – А ты про всех можешь рассказать? – Да. – А если покажу фотографию? – Без проблем. – А какая у меня тату на спине? – Женщина-кошка. – А кто моя сестра? – Снайпер. – А… Меня, как прилавок со сладкой ватой детвора, обступили мужики, пропахшие порохом. Этих я не мог ни просить, ни умолять, только ждать, сделав ставку на расшатанные нервы страстного любителя бойцовых собак, зама Финика. Ему не нравилось представление, мы мешали предаваться горю и скорбеть. – Все! Свернули балаган! Разгалделись как сволочи. Пацан, что ты хотел? Свинец, размазывающий мозги по стенам. Резня. Кровь. Бессмысленная мясорубка, превращающая плоть в бабло. На смерти можно хорошо заработать. – Отдайте мне Игоря. – Это кто? – Колдун. – Он убил Финика. Он труп. – Отдайте что есть. – Ну пошли. Меня провели по бесконечным петляющим коридорам в цокольный этаж, используемый для пыток и как тир для стрельбы, к куску мяса. Ногами по моей душевной территории. По моему вчерашнему мирному я. Выжить? С такой болью?! Я повернулся к стоящим за моей спиной. Они считали Финика монстром, исключительно потому что до сегодняшнего дня Бог их хранил от меня. Эта стройка была напичкана электроникой. Чудовищем, исполняющим мои желания, был я сам. Одно дело, когда «оно само» так получалось, и совсем другое, когда я осмысленно, страстно желал заблокированных замков, обрушившихся кранов, объявивших охоту на живое искрящихся зловонных проводов, взрывающихся машин, пожара. Пусть те, кто сейчас мечется в панике, на том свете отрабатывают свои долги тому, кто их так стремился защитить. Ладони к его груди. Прикосновение. Много энергии и сил уходит на сдерживание и на локализацию. Разряд. Разряд. Разряд. Приложил ухо. Слезы – это всего лишь слабость, покидающая тело. – Я о тебе позабочусь. Он бешено хотел жить, бешено хотел любить, бешено хотел спастись и спасти, не откладывал дела «на завтра» и не ждал, что все решится и произойдет само собой. По максимуму, на стремительном вираже, на зашкаливающих эмоциях. Сумасшедшая страсть, запретная любовь. Ради возможности быть вместе. Что бы я отдал? Да наверное все. Небо раскололось и вновь срослось. Ливень. Я был его сердцем и дыханием, пока не приехали врачи. Он был не в аду, где скалящие зубы черти варят грешников в котлах; видать, по чьей-то протекции он попал… раем это место тоже не повернулся бы язык назвать: ни арф тебе, ни благостных лиц, чинно занимающихся окультуриванием газонов. Где-то посередине, но удивительное дело – не один, вместе с гуляющим под дождем, который нашел его сам и пообещал позаботиться. Теперь не о чем переживать. Крутые заснеженные склоны сменяли речные виражи, гонки на гидроциклах, виндсерфинг, дайвинг. Новые страны. И надежные руки, в которых можно наконец-то расслабиться и помечтать. – Знаешь, так хочется хоть иногда позволить себе побыть слабым. Накажут, а потом утешут. Конфет дадут. Клубники со сливками. Обнимут, – пожаловался он гуляющему под дождем и рвано вздохнул: – Я так устал быть один, ты не представляешь. Я крепко держал его за руку. Он верил в Бога, в то, что противоестественное – это грех, и в то, что от меня надо держаться подальше, а еще в то, что умышленно я даже мухе не способен вред причинить. Но я чувствовал: ему очень хотелось спросить про мои способности. И про все те смерти. Я ответил, возможно тем самым роя себе глубокую яму: – Не уверен, но подозреваю, что иначе мои родители меня бы так активно не избегали. У меня не было друзей-ровесников, с кем такие вещи можно было бы обсудить, не говоря уж попробовать. Маленьким меня никто не обнимал. Я не догадывался, что бывает по-другому, следовательно, не переживал, а когда подрос – кругозор, конечно, расширился, но с трехлетнего возраста игра в шахматы научила меня анализировать и молчать, а еще я прочел у Черчилля: «что знают двое, знает и свинья». Тот, кто боится – неизбежно становится разменной монетой, расходным материалом тех, кто стоит на правой и неправой сторонах конфликта. Все сводилось к тому, что надо было найти такого, у которого тоже есть что скрывать и дорожащего репутацией не меньше, чем раскрытием собственных тайн. Ты был идеальным кандидатом. Губами, как оголенным проводом, я осторожно прикоснулся к его рту. Нежно не получилось. Я как дегустатор пробовал его на вкус. На запах, на ощущения. Я невыносимо хотел того, кто не испепелится от моих объятий, а пережив их, не пойдет трепать языком о моей, так сказать, агрессивности. Ничего в этом мире не может повториться дважды, надо пользоваться, пока возможность есть. – Игорь… ты только не пугайся, я люблю тебя. По-настоящему. Но мне проще тебя убить, чем отпустить. К другому. К другим… Вышло прочувственно. К лучшему. Его веки дрогнули; я, смутившись, пробормотал извинения и сбежал. Сгорая со стыда. Спустился в больничный двор. Уселся на детские качели. Он или я? Небо без облаков. Жара. Просто жить. Просто для себя. Просто в свое удовольствие. У меня не получится никогда. Качели раскачивались. Я всматривался вглубь себя. В свою собственную бездну. Вот же чудовище. Из носа тонкой струйкой потекла кровь. Чтоб не запачкать одежду, я прижал салфетку, из пачки, что я постоянно носил с собой. Колдун приходил в себя. Я вслушивался в усиливающийся рев ветра, в далекий и пока еще несмелый гром. Я звал ураган. Бурю. Мне нужен был дождь. Качели поскрипывали, попадая в такт молитве. Выбросив в урну использованные салфетки, я пошел в ожоговое отделение навестить громилу Васильева, Денисенко, Голубева и еще двадцать человек, подозрительно проникшихся ко мне доверием, после того как я их чудом не спалил вместе с рестораном. Они меня все время зазывали к себе подхалимски, кто в шахматы поиграть, кто планами на будущее поделиться, а кто и фруктами подкормить, подсовывая как маленькому то виноград с ягодками в сочную сливу, то апельсин размером с ананас. Погорельцы, завидев меня, заулыбались, не догадываясь, что зашел я к ним в последний раз. Он открыл глаза. Первое, что пришло в голову, это Шекспир: «Если бы не было разума, нас заездила бы чувственность. На то и разум, чтобы обуздывать ее нелепости». Губы горят… Обширная гематома? Или нежность отголосками чужих ощущений? Эмпатия? Мистификация? Под нахлынувшим ароматом цветущей апельсиновой рощи прятались свежесть пиона и лаванды, приправленные мускусом и бобами тонка. Порыв ветра, напоенный благоуханием солнца. Как вспышка пламени – призыв и непрошеное желание, от которых кружится голова. Клубника и растекшийся по ней черный шоколад. Он сморгнул. Больничная палата, аппарат вентиляции легких – спасибо, Господи, что живой! Дверь приоткрылась, он попытался приподняться. Не удалось. Вытянул шею. Или менты показания снимать, прочухав, что очнулся, или тот, кто его спас. С пышным букетом на пороге стоял Виктор Аверин. Игорь застонал. Он этому бандиту, бизнесмену то есть, уже по второму разу обязан. Лучше бы не воскресал. – Ну как? – начал Аверин, подкравшись и отрепетированно показав оскал. – Нормально. Спасибо, – Игорь не готов был сейчас обсуждать компенсацию за благотворительность. Уставясь как акула на серфингиста, посетитель вольготно расположился в гостевом кресле. Походу, решил измором взять. Как это еще ему не принесли сюда устрицы и шабли?.. – Как Илья? – выбрал Игорь нейтральную тему. – Ну ты точно без тормозов! Я ведь за племянника могу и придушить, – прошипел Аверин, наклоняясь к кровати. Игорь дипломатично отпарировал: – Я помню про асфальтовый каток. И про то, что у вас строительный бизнес. Раньше вот можно было в стену замуровать… – Поверь мне, за такое и сейчас можно, но я не об этом пришел поговорить. Илья… в общем, это… – он повертел в ковшеруках букет, – он не то что больной или ненормальный, с мозгами у него лучше, чем у меня; у него… Авторитет покрылся испариной, по-видимому забыв часть редко употребляемых в обиходе слов. Пришлось подсказать: – Дар. – Какой на хрен дар?! Еще один клоун выискался! Лженаука плюс доступ в интернет, помноженные на великолепную память, мои связи и собственные способности. Он носитель электрозаряда. В этом совершенно неатлетическом теле аномально большая электрическая активность. Довелось наверняка наблюдать, как он «искры мечет». В дождь особенно эффектно. …прикосновение руки к шее, пальцы мягко соскользнули к ключице, погружая сознание в невесомость. Кнут. Радуга. Илья. Темный. Непрозрачный. Мерцающий. Под густыми ресницами неожиданно тяжелый взгляд. В голове будто шаровая молния взорвалась. – …прикинь: кроха в колыбели верещит, но всех, кто к нему ни прикоснется, током шарахает. Он не чувствует холода, маленьким выходил голышом на мороз и сугробы вокруг себя растапливал – пара минут и до земли. Виктор посмотрел в окно. – Надо же, дождь. Перевешал бы недоделанных синоптиков, «безоблачно» передавали, а тут потоп... Родители, подкинув мне Малыша, сбежали подальше от неприятностей, а три года назад, видишь ли, соскучились и приспичило им его навестить. Так он состав опрокинул, на котором они, погостив, к себе возвращались. Не хотел отпускать. Похоронены здесь, на местном кладбище. И я уверен, выбери они самолет или корабль, результат был бы тот же. Говорю же, мальчик… необычный. – А припадки и кровь из носа у него… – Наверное, когда навредить боится или чего-то не получает, ведь заряд никуда не исчезает, все идет внутрь. И я хочу тебе предупредить, – он снова перешел на шепот, – сбежишь или обидишь – найду и в цемент зарою, по кадык. Водичкой залью и человечка с камерой приставлю, снимать, как схватывается. Все понял? Игорь поморгал, изображая, что не дурак. Аверин, исполнив миссию по запугиванию, распахнул окно и ушел. На постели остались лежать королевские лилии, распространяя насыщенный аромат экзотических стран. Выходит, то, что Игорь искал, постоянно находилось рядом, притяни и коснись губами. Ну да… с вероятностью смертельного исхода пятьдесят на пятьдесят. Выходит, не дождь был нужен. Открылась и захлопнулась ветром дверь. Запах озона усилился, словно накрыла южная ночь, темная и густая, нетерпеливая и многообещающая. Он стоял на пороге. Серьезный. Светлоглазый, светловолосый. Во всем черном, разве что без крыльев и карающего меча за спиной, впрочем, при его феноменальных способностях меч ему был без надобности. Взгляд впитался в кровь, затягивая в опасный водоворот и приглашая исследовать границы, до которых можно дойти, а возможно, и перешагнуть их. Он прошел, устроился на краешке кровати, положил рядом какой-то сверток; секунду поколебавшись, коснулся пальцами лежащей на одеяле ладони. – Спрашивай. Ты же хочешь знать. – Ты действительно в состоянии поджарить меня заживо и приготовить мою требуху, не вынимая из тела, как в кляре гребешки? – А ты считаешь правдой все, что тебе говорят? Врут завистники, вот те крест, – я перекрестился, солгав без зазрения совести. Я не верил в Бога, но я пытался учиться у Него смирению, за этим и в церковь ходил, и Библию изучал, и периодически себя наказывал, когда считал, что не совсем прав. – Я недавно узнал, что финики – это источник молодости, ты их любишь. Вот, купил тебе. На рынке сказали – «лучшие». «Фантомные боли. Мучительные. Особенно когда остаюсь один». «…один. И не спать было страшно, пялясь в завешанный иконами угол по-монашески скромной комнаты, и заснуть – добро пожаловать в свой собственный ад». «…ни родителей, ни друзей, ни любимых». «…ни родных, ни близких, ни любимых, только боль. Снова и снова. И вера в то, что все, что я делаю, не напрасно. Шестьдесят отомщенных против сорока семи, которые еще ждут своей очереди». Старые снимки. Негатив. Память в режиме сбившегося ксерокса. Кровь, смешавшись с перекисью, превращается в розовую пену рассвета. «…на краю Вечности…» «…на краю пропасти…» Ведение переговоров – это тяжелый, напряженный труд, связанный с большими нервными перегрузками. Мастерство состоит в умении переиграть в словесном бою. А если это очень личное? Если не уверен в том, как следует поступить в конкретной ситуации? Поступи вопреки принятым условностям. И зачтется тебе еще одна человеческая жизнь. Или не зачтется. Или не человеческая. У каждого свои скелеты в шкафу. Игорь поморщился: – Спасибо, конечно, но этого добра я переел. Чего бы новенького. – Например? – Электрический ток. Всегда хотел попробовать. Читал, он может увеличить интенсивность оргазма или даже вызвать оргазм без какого-либо другого сексуального контакта. Что молчишь? Не убедительно? – А ты читал, что электростимуляция крайне опасна? И может привести к ожогам, корчам в агонии и даже к смерти. – Я рисковый. Я с подозрением оглядел спеленутого бинтами на манер мумии Колдуна, не издевается ли. – Удовольствие во благо только тогда, когда оно не вызывает раскаяния. Не хочу, чтобы ты лоб расшиб, замаливая потом наши с тобой грехи. Я искал тебя не для этого, а чтобы поблагодарить, Игорь. Я встал, собираясь уходить. Надо быть выше своих меркантильных интересов и отчаяния. – Если ты нарушаешь правила, тебя штрафуют, если соблюдаешь – облагают налогами. По сумме разницы никакой. Мне неловко тебя об этом просить, но ты не мог бы… – Что? Утку поднести? – Меня поцеловать. Мгновение, определяющее жизнь. Подключение к электростимулятору. Глубокое проникновение. До легких. До кишок. До пяток. И… щекочущим поглаживанием вдоль гортани. До сердца. Сумасшедший миг звериной страсти и нежности. Животных инстинктов, помноженных на сильные человеческие чувства. Так много хотелось рассказать и сделать, сделать и… зафиксировать в памяти в разделе «достижения и самое-самое». Каждое его слабое касание обжигало, сводило с ума, лишало самоконтроля. Желание. Нетерпение. Удовольствие. Щекочущее нервы «нельзя, но если сильно хочется…» – Оборотень. Симулянт. – Лучше «Солнышко». Я знал, что ты мой человек, с того самого момента, когда ты впервые взял меня на руки и обнял, пытаясь защитить. Выкуп кровью. Я ждал тебя, постоянно оттягивая момент нашей встречи, потому что… – Потому что? – Ты должен был нахлебаться дерьма в таком количестве, чтобы я не показался тебе вселенским злом, понимаешь? До предела повысить градус ощущений и отвращения. Я не мог рисковать единственным шансом стать счастливым, я мучился, страдал и ждал, высчитывая риски и играя сам с собой в шахматы. – И убирая соперников. Дождь, льющийся из разверзшихся небес. Мед, стекающий по груди, в ямку пупка, к разведенным ногам, в пах. Клубника, которую Игорь губами вытянет у него изо рта. Металлическая лестница в подворотне, где они займутся любовью, опасная крыша высотки, столик у окна со скатертью до пола и зеркальным полом, такси. – Ради тебя я пойду до конца.