Те позолоченные цепи, что мы носим

      «В самом конце количество прожитых вами лет будет не важнее того, как вы их прожили»  — Авраам Линкольн

***

Похоже, новости о ней и Роне распространялись быстрее, чем можно было предположить. Всякий раз, когда хоть слово о рыжем всплывало в разговоре, она видела со всех сторон ухмылки и "знающие" взгляды. Поэтому ей приходилось резко менять тему, краснея. Гермиона ненавидела быть в центре внимания из-за подобного. Они не переставали общаться и постоянно писали друг другу письма о своих чувствах. Рону было трудно выражать свои эмоции таким образом, но она ценила его старания и всегда была рада, читая такие строки, как «Я скучаю по тебе всё больше с каждым днём» и «сейчас я бы хотел, чтобы все были здесь, особенно ты». Это заставляло чувствовать себя любимой, и она черпала в его письмах силы. На похоронах она держалась рядом со своим парнем. Было приятно осознавать, что Рон обнимает её, как бы защищая от остального мира, когда она плакала горькими слезами о погибших. Она уже предчувствовала, как он будет сжимать челюсти, если речь зайдёт о Фрэде, и она знала, что он тоже за неё держится, когда утыкается лицом в её волосы, скрывая слёзы. Люпин, Тонкс и многие другие, с кем они уже никогда не встретятся. Похороны, конечно, были очень мрачными, и они позволили себе поговорить тогда лишь пару минут. Стоя у Норы и прижимаясь спиной к стене, Гермиона пообещала, что скоро вернётся. Она не знала, что её ожидает. И даже когда она заверила семейство Уизли, что Хогвартс — самое безопасное место для неё, они всё же переживали. — Когда правда обо мне и Беллатрис станет известна, будет нелегко. Они будут приглядывать за мной, пока шумиха не утихнет. — Мы можем защитить тебя и здесь, в Норе, — возражал Рон, прекрасно понимая, что даже если бы они и смогли обеспечить ей надлежащую защиту, потребовалось бы немало времени, чтобы переубедить МакГонагалл. После обмена сдержанным поцелуем брюнетка вернулась на территорию школы с директрисой. Гарри решил присоединиться к Уизли, и ей уже не хватало его присутствия. Она снова оказалась одна. Одиночество обволакивало её, даже когда она перекидывалась парой слов с однокурсниками. Она пыталась противостоять этому ощущению, допоздна засиживаясь в обожаемой ею библиотеке, проводя время с домашними эльфами или в лазарете. Прошло две недели со смерти Волан-де-Морта, и профессор МакГонагалл наконец сумела её отыскать, приведя с собой ещё одного посетителя — Кингсли Шеклболта. — Теперь я исполняю обязанности министра магии, пока мы устраняем беспорядки. У нас не хватает сотрудников, а в учётных записях творится полный кошмар. Поэтому нам ещё нужно время, чтобы вернуть всё на круги своя и начать нормально работать, — уже разъяснял бывший аврор по просьбе Гермионы. — Кроме того, мы в поисках бежавших Пожирателей Смерти и остальных последователей Тёмного Лорда. Из-за усталости он выглядел также ужасно, как и МакГонагалл, а ведь прошло всего несколько дней. И сейчас Гермиона начала понимать слова профессора о том, что проблемы ещё не закончились. Как бы это ни удивляло, Кингсли приехал сюда по желанию Беллатрис. Когда они сидели в кабинете директора, лёгкая ностальгия начала закрадываться в сердце девушки, напоминая о тех временах, когда она могла просто сидеть и пить тёмно-красный чай из фарфоровой чашечки, позволяя взгляду блуждать. Шеклболт откинулся на спинку кресла. Молодая волшебница понимала, что есть только одна причина, по которой её могли сюда пригласить. — Вы узнали, чего хочет Беллатрис, верно? — её взгляд метался между двумя людьми, сидящими напротив, пока она пыталась скрыть страх и любопытство, терзающие её. Широкоплечий мужчина коротко кивнул.  — Да, это так. Час назад я говорил с мадам Лестрейндж. И перед тем, как позвать Вас сюда, мы получили сову с дополнительной информацией. — В письме описаны некоторые наши предположения, — продолжила профессор, осторожно поставив чашку на блюдце. — Могу ли я узнать, какие именно предположения? — Конечно, но это только из-за вашего… особого положения. На самом деле, эта информация является конфиденциальной, так что я попрошу вас держать её в строжайшем секрете. Вы можете обсудить это с мистером Поттером и мистером Уизли, но ни с кем более, — он пристально смотрел на неё, желая обозначить важность этого вопроса. Гермиона кивнула. Она бы не осмелилась нарушить доверие Кингсли. — Замечательно, — начал он заговорческим тоном, немного наклоняясь вперёд, попутно обдумывая, как преподнести информацию лучшим образом. — Подозреваю, вы не слышали о Слезах Иксиона? Он покачал головой и сделал глоток чая. — В средние века, а если быть точнее, в девятом веке жил человек, известный, как Конрад Первый, сын Вельфа. Он был не только выдающимся историческим деятелем, но также первым и единственным анимагом, способным превращаться в единорога. Девушка изогнула брови в искреннем удивлении и повернулась к профессору МакГонагалл: — Анимаги могут обращаться в волшебных существ? — Об этом мало кто говорит, но, кажется, это было возможно. Думаю, Конрад Первый действительно был единственным способным приобретать эту форму, — Кингсли прочистил горло. — Мы не уверены в достоверности записей, но в них говорилось, что Конрад очень любил свою жену Элис. Хотя в том времени он уже считался стариком. Официальные записи гласят, что он умер в 862 году, но, насколько нам известно, он избавился от своего человеческого тела и остался в виде животного, вместо того, чтобы отдаться смерти. Его жена тогда была ещё совсем юной и должна была снова выйти замуж, из-за чего Конрад плакал горькими слезами, которые Элис набирала в бутылку, чтобы они служили напоминанием о нём. После чего эти слёзы передавались по наследству её детям и внукам. Кингсли сделал паузу, и МакГонагалл этим воспользовалась: — Вы уже знаете, что единороги — одни из самых могущественных существ в истории. Будь то их волос, рог или кровь — всё это считается редкими веществами с уникальными способностями. — То же касается и Слёз Конрада. Их ценность превосходит всё, что вы можете себе представить. Так вот, однажды эти самые слёзы попали в руки Николаса Фламеля, которого вы должны хорошо знать. Гермиона ахнула, осознав, к чему он клонит: — Философский камень! Он был его создателем! Значит?... — Мистер Фламель ставил эксперименты на слезах и создал камень, да. Но он не один использовал слёзы в своих целях. Вы ведь знакомы с «Портретом Дориана Грея»? Сморщив лоб, молодая ведьма наконец имела возможность воспользоваться знаниями маггловского мира. — Разве это не знаменитая работа Оскара Уайльда? — она помнила, как читала во время каникул историю о молодом, самовлюблённом человеке, который ни за что не хотел стареть. Вместо него старело его изображение, показывая его настоящий возраст и все его пороки. В конце Дориан умер, попытавшись проткнуть собственный портрет ножом. В тот момент картине вернулась прежняя молодость и красота, а на его лицо легли глубокие морщины. — Это больше, чем просто история. В магическом мире это — реальность. Уцелевший портрет находится в Департаменте Магии, как и Слёзы Иксиона. Не представляю, каким образом мадам Лестрейндж узнала об этом. Возможно, она наткнулась на них, когда она и остальные Пожиратели Смерти готовили западню для мистера Поттера. — Значит, она хочет быть бессмертной? — вслух поинтересовалась озадаченная Гермиона. Она никак не могла ожидать от тёмной ведьмы чего-то в этом роде. Может быть, безумие подтолкнуло её к этому? — Не совсем. Неразбавленные слёзы могут лишь вернуть молодость. Согласно нашему исследованию, это очень занимательный процесс, во время которого клетки тела переносятся в прошлое. Хотя это не подействует на потерянные конечности, шрамы или болезни, но тело и здоровье потребителя будут восстановлены примерно на половину срока их жизни. — Вот что имела ввиду Беллатрис, когда говорила о тех годах в тюрьме. Она будет выглядеть лет на двадцать моложе, если доберётся до Слёз. Какие чудеса они хранили в Департаменте Тайн! Битва в нём была очень похожа на размытые снимки странных устройств и забавных комнаток. Но у Гермионы никогда не было возможности просто сесть и подумать обо всех удивительных вещах, которые она там видела. И даже если бы она смогла вспомнить хоть что-то, никаких объяснений, что там вообще происходило, по-прежнему не находилось. Потому что восстанавливающие молодость слёзы единорога были наименее необычным предметом из всех, какие там можно было отыскать. — Именно. Если доберётся. В том то и дело. Как только начнётся судебное разбирательство, мадам Лестрейндж будет вынуждена оправдываться перед Визенгамотом, при этом ещё и выпрашивая Слёзы Иксиона, — Шеклболт сложил руки в замок, прижимая пальцы к подбородку. — Я не могу говорить за вас, но также я не вижу, что всё продвигается хорошо. Брюнетка откашлялась, теребя манжету рукава. Конечно, он не мог. Никто не мог. — Вы правы. Мне кажется, они рассмеются ей в лицо. Но может кто-то выступит в её защиту? Или мне придётся умолять их? Ведь если она не получит своего, я умру. — Я буду выступать в вашу защиту, когда придёт время, — пояснила профессор, немного унимая волнение девушки. — Как бы мне не хотелось помогать этой мерзкой женщине, я сделаю всё, что от меня зависит, чтобы удостовериться, что ваше обещание будет выполнено. Здесь достаточно людей, которые встанут на вашу сторону, нужно лишь подождать. Наличие МакГонагалл на её стороне почти равнялось с личной поддержкой Дамблдора. Существовало не так уж и много людей, которым она могла доверять больше, чем старому профессору. Она знала, что за суровыми глазами в очках скрывается острый ум, как и верное, храброе сердце, полное сострадания. Неудивительно, что она стала лидером Гриффиндора. С опорой директрисы Хогвартса и Министра Магии, шансы Гермионы возрастали. — Об этом легче сказать, чем сделать, но я постараюсь. Думаю, есть вопросы и поважнее этого. — Такие, как вопрос о вашей безопасности, — согласилась МакГонагалл неохотно, словно она затрагивала какую-то запретную тему. — У меня есть предложение. Я, конечно, понимаю, что такие меры для вас могут показаться крайностью, но, пожалуйста, сначала выслушайте меня. Удивлённая такой внезапной переменой в поведении профессора, девушка ничего не могла поделать. Что может быть связано с её благополучием и, тем не менее, таким нежелательным? Не имея другого выбора, Гермиона слушала, пока пыталась найти более удобную позу для сидения. Тем временем бывший аврор продолжал молчать, наливая себе ещё чаю. — Вы, наверное, помните Коттедж «Ракушку»? — после кивка она сразу же продолжила. — В моих владениях имеется похожий дом на северном побережье острова Льюис, но он немного меньше коттеджа. Он принадлежал моей прабабушке и всё ещё является пристанищем для тех, кому нужно исчезнуть с лица Земли на какое-то время. — Звучит не так уж и плохо, — прокомментировала Гермиона с улыбкой, уже представляя поездку на природу. — Мне всегда нравились шотландские острова. — Этот остров защищают феи. Их магия пропитывает землю и подавляет любую другую. Министерство заключило с ними договор, в котором говорится, что ни одна волшебница или волшебник не будет использовать свою магию в их царстве. В общем, мы запрещаем кому-либо входить на территорию с палочкой. Мысль о том, чтобы отправиться в такое далёкое от цивилизации место, где даже её палочка не заслуживала никакого доверия, имела отрезвляющий эффект. Особенно в то время, когда она чувствовала себя настолько уязвимой. Если магия фей и вправду так сильна, как говорит МакГонагалл, она сможет её защитить, не так ли? И всё же, сама мысль о том, чтобы находиться так далеко от людей, которых она любила, без возможности аппарировать, создавала ощущение некой неуютности внутри. Кингсли поморщился, обводя взглядом край своей чашки: — Клан Сеонаид всегда был немного… своеобразным. Конечно, они будут рады встрече с расой, которая делится своей магией, но они, кажется, чувствительны к этой теме. — Ну, тогда, разумеется, профессор, никакой палочки. Я могу с этим справиться, не беспокойтесь. Время пролетит незаметно, если я возьму с собой несколько книг. — Гермиона пыталась облегчить тяжесть на душе профессора. Она была не очень рада оставаться в течение нескольких недель в одиночестве и к тому же без магии, но она была согласна. Это лишь напоминание о том, что магия — не данное, и что без неё тоже можно жить. Но несмотря на то, что она выросла в мире магглов, брюнетка боялась своей зависимости от маленькой деревянной палочки. — И ещё кое-что, — женщине будто бы приходилось вытягивать из себя слова. — Мисс Грейнджер, вам нужно будет взять мадам Лестрейндж с собой. Молодая ведьма, забыв подобрать нижнюю челюсть, в шоке с широко распахнутыми глазами уставилась на директрису. — Ч-что?! — она заикалась и не верила тому, что слышит. — Вы шутите? Но суровость профессора подчёркивала серьёзность ситуации. — Мне бы и самой хотелось, чтобы это была лишь шутка, но нет. Я знаю, что и вам, и мадам Лестрейндж будет крайне неприятно, но у меня пока нет других вариантов, кроме как скрывать вас обеих до начала суда. — Я не собираюсь жить с ней в одном доме, с палочкой или без! Я ещё пока не выжила из ума, — почти кричала Гермиона, вне себя от негодования. — Вот почему я позволяю вам самой принять решение, — мягко изрекла МакГонагалл, понимая, что задела за живое. — Сейчас мало кому есть дело до вас, но как только начнётся судебное разбирательство, газеты будут заполнены разнообразными сплетнями о Нерушимой Клятве. — И как только люди поймут, что это правда, они попытаются причинить вам вред. Вам обеим, — добавил министр. — Разве вы не можете отправить её в другое место, а меня в коттедж? Или я могу остаться в Норе, а Беллатрис поедет на Льюис, — девушка лихорадочно искала другой выход, несмотря на то, что МакГонагалл дала ей полное право принятия решения. — Мисс Грейнджер, вы сами знаете, как обстоят дела в Ордене. У нас не так уж и много свободных апартаментов. К тому же, никому до сих пор нельзя доверять. Сейчас наши возможности ограничены. Часть её разума твердила, что мужчина говорит правду. И действительно, этот вариант был идеален. Вдали от суеты и оживлённости, в окружении природы. Об этом месте не знал никто, за исключением находящихся в этой комнате. Но жить там с Беллатрис? Похоже на кошмар наяву. Этой женщине не нужна палочка, чтобы быть смертельно опасной. И Гермиона знала это лучше всех. — Мисс Г… Гермиона, — использование её имени привлекло внимание, поскольку профессор впервые называла её так. Сердце бешено билось от одной лишь мысли о том, чтобы остаться с Беллатрис наедине. Девушке пришлось моргнуть несколько раз, чтобы сосредоточиться. — Я бы не стала предлагать этого, если бы не была уверена в том, что вы справитесь. Вы, возможно, лучшая ведьма своего поколения. И не только из-за ваших магических способностей, а ещё и из-за вашего необыкновенного интеллекта и души. Комплименты пролетели мимо ушей. — Я не знаю, смогу ли. Извините… я правда не знаю. Её голос дрожал. Директриса подняла руки в успокаивающем жесте:  — Всё в порядке. Вас никто не принуждает. Я же не посажу вас с мадам Лестрейндж в поезд, прекрасно понимая, что вы против этого. — Но пожалуйста, не забывайте, что вы единственная, кому она не может навредить,— напомнил Кингсли. Она знает тысячи различных способов причинить мне боль! — Её разум кричал, но рот был на замке. Нет. Нет. Нет. Она не может. Как будто она всё ещё чувствовала колени Беллатрис, её саму, её ногти, вцепившиеся в плечо, её дыхание, щекочущее кожу. Грязнокровка — шептал в голове тот самый голос. Голос, ломающий стены её психического здоровья. — Если вы не возражаете, я бы хотела побыть одна, — каждое слово едва пробивалось через губы. Затем она буквально вскочила с места и вылетела из кабинета. Никто её не остановил. Словно в трансе Гермиона прошествовала по коридорам Гриффиндора, пока дверь в её комнату не захлопнулась. Учитывая огромное количество учеников, которые разъехались по домам, были ранены или просто мертвы, в Хогвартсе было достаточно места для того, чтобы она получила отдельную спальню, столь необходимую после нескольких месяцев проживания в палатке с друзьями. Теперь она была одна в компании четырёх стен, поэтому одиночество снедало её. Брюнетка собралась с духом и открыла окно, заставляя себя глубоко вдохнуть весенние ароматы. В течение долгих двух минут она тяжело дышала, задерживая кислород в лёгких, чтобы усмирить дико бьющееся сердце и избавиться от мерцания перед глазами. Господи, меня чуть удар не хватил. Она позволила пейзажам за окном успокоить её. Солнце начинало садиться в почти безоблачном небе, обливая леса первыми золотыми оттенками, пока она с интересом наблюдала за этой картиной, где горящий шар скрывался за линией горизонта. Потом она следила за передвижениями растущих теней на полу. Уже по привычке она закатила рукав на левой руке. Бледные шрамы на её ладони были почти невинными, в то время как выше красовались розоватые линии, образующие единственное слово, преследующее её всю жизнь. Грязнокровка. Язвы наконец-то зажили, и Гермиона надеялась, что красные изгибы тоже исчезнут. Но мадам Помфри с таким сожалеющим видом сказала ей, что со временем эти линии станут серебристо-белыми. Она была помечена навсегда, потому что уже слишком поздно пытаться очиститься от этого позора. Как они могли даже подумать, что я соглашусь жить рядом с ней, когда она разрушила что-то столь ценное во мне? Каким образом они могли в это поверить, да хоть на секунду? И всё же они о ней заботились. «Я бы не стала предлагать этого, если бы не была уверена, что вы справитесь» сказала ей МакГонагалл, и Гермиона запомнила всю убеждённость, с которой она произносила каждое слово. Я не такая стойкая, как вы думаете, профессор. — Мысленно призналась она. Как только она начала думать о приглашении на остров, ощутила подступающую тошноту. Похолодевшими подушечками пальцев она провела по буквам шрама, чувствуя огрубевшую кожу. Два раза пройдясь по вырезанному слову, она закрылась от остального мира, тихо рыдая в подушку. Когда сумерки окутали всё пространство, Гермиона уже была полностью опустошённой и истощённой. Как будто последние унции её энергии вытекли вместе со слезами. Вместо долгожданного чувства очищения внутри была лишь зудящая пустота, усиленная тем фактом, что она была зверски голодна. Ей удалось осушить половину тарелки с тёплой жидкостью, но шум и суета в Большом Зале вызывали головную боль, которая её и так уже давно мучила. Поэтому она как можно скорее покинула оживлённую толпу людей. Столкнувшись лицом к лицу с Нэвиллом, она была немного озадачена этой встречей. Почти все ученики были внизу, так что гостиная оставалась пустой, но в ней шалил лёгкий ветерок. — Привет, — неловко начал он, пока она застыла, не шевелясь. — Э-э, — она попыталась ответить, ещё думая, что сказать, но затем встряхнула головой. — Оу, привет. И тогда настала минута увесистого молчания, достаточно неудобного, чтобы уставиться на чудесный пол под их ногами. Нэвилл тяжело вздохнул, и, поймав взгляд Гермионы, опустил плечи. — Послушай, если ты думаешь, что я на тебя сержусь, это не так. Во всяком случае, теперь. Я понимаю, почему ты это сделала. — Мне жаль, Нэвилл, — она перебила молодого человека и почувствовала себя ещё хуже. — Я думала о тебе и обо всех, кто пострадал от её рук, обо всех, кого она убила, но я так боялась, что это случится и с вами, если она снова вступит в сражение, что я просто… — Гермиона, всё в порядке, — успокоил герболог, смеясь над её лепетом. — Я тоже думал об этом много раз и наконец понял, что мог бы принять это же решение на твоём месте. Больше неё я ненавижу только видеть чужие смерти. Даже… даже её. — Признался он, опуская глаза, словно от стыда. — Я не убийца и никогда им не буду. Змея была чем-то совсем иным, но… — он запнулся и не стал продолжать. — Ты действительно доблестный человек, Нэвилл, — тихо пробормотала Гермиона, видя его изменившиеся после войны черты. Но даже несмотря на всю силу и храбрость, которую он проявил, она всё ещё воспринимала его как неуклюжего мальчишку, которым он всегда и был. Наивный ребёнок с золотым сердцем. Она надеялась, что он никогда не лишится этой части себя. — И ты становишься ещё лучше оттого, что делаешь что-то подобное. Спасибо тебе. Он неловко улыбнулся и пожал плечами. — Я просто счастлив, что никто больше не ворует моё нижнее бельё. Задыхаясь, Гермиона чувствовала нарастающую злость к однокурсникам.  — Что? Они это делали? — внезапно она ощутила вину за то, что проклинала его в детстве. Но дети всегда были и будут жестокими, не так ли? — Могло быть и хуже, — отмахнулся он. — Я находил его на следующий же день, так что... У Луны было гораздо больше проблем с нахождением потерянных вещей. На её лице застыл тот самый злорадный взгляд. Она ухмыльнулась: — Итак, ты и Луна? Бровь Нэвилла поднялась. — Итак, ты и Рон? — бросил он в ответ, пока Гермиона краснела. — Я… я не хочу об этом говорить, — заикнулась брюнетка, зная, что попалась. Но высокий парень только рассмеялся, похлопав её по плечу. — Ладно. Давай сменим тему. Как насчёт партии в «Волшебные шахматы»? Гермиона поморщилась: — Тьфу, ненавижу эту игру. Так уж и быть, один раунд. Казалось, Золотая Девушка была хороша во всём, но квиддич и Волшебные шахматы были исключениями из правила. Дружелюбность Нэвилла немного ослабила тугие ремни, перетягивающие горло и свалившийся на её плечи груз. Лишь темнота ночи была свидетельницей тому, как Гермиона, сидя за письменным столом, перебирала письма от друзей и знакомых и вдруг приняла решение. Нэвилл проявил мужество перед самим Волан-де-Мортом, переборов себя, когда все остальные тряслись от страха. Девушка уверяла себя, что тоже сможет противостоять своим страхам. Поэтому через десять минут она уже стояла перед дверью, за которой держали Беллатрис. Скрытая сильнейшим дезиллюминационным заклинанием, которое она только могла воспроизвести, она следила за МакГонагалл, которая преподносила тёмной ведьме её ужин. Если профессор и заметила её присутствие, то никак этого не выдавала. Гермиона лишь мельком смогла взглянуть на темноволосую женщину, но после этот момент слился с вечностью. Беллатрис, чья кожа как всегда была бледнее фарфора, своим сиянием омывали свечи, когда она восседала на уже своём троне с королевским высокомерием, на которое была способна только она. Её наклонённая голова опиралась на кулак. Одна её нога, перекинутая через другую, слабо покачивалась в воздухе. От неё исходило абсолютное равнодушие, а её чёрные глаза пронизывали всё пространство комнаты с жаром драконьего огня. Гермиона догадывалась, что если бы Пожирательница Смерти посмотрела в её сторону, от девушки остался бы остывающий пепел, гонимый ветром. О чём ты думаешь? Что происходит в твоих безумных мыслях, когда ты закрываешь их от всего мира? В ту ночь не было слёз. На следующий день Гермиона снова пришла туда. И на следующий день после этого. Каждый раз она пыталась разглядеть человека в этом сгустке боли. На третий день она дала МакГонагалл свой окончательный ответ.