Те позолоченные цепи, что мы носим

«Одна из причин, по которой люди так упрямо цепляются за свою ненависть, заключается в том, что они чувствуют, что когда ненависть уйдёт, им придётся иметь дело с болью» — Джеймс Болдуин

***

В момент соприкосновения с блестящей поверхностью, единственной вещью, что крутилась у неё в голове, была изнеможённая раненая женщина. Гриффиндорка догадывалась, что в этих последствиях проклятия Круциатусом не было ничего необычного, пока всё её тепло и энергия растворялись в воде с тошнотворным чувством удара о что-то твёрдое и прочное, которое вскоре отступило и также скрылось в ледяной мерзлоте. Её лёгкие сковало клешнями, и она инстинктивно сжала губы, чтобы удержать свой драгоценный кислород от побега в тёмную пучину. От низкой температуры её мозг стал вялым, бесполезным месивом, тело — тонной тонущего свинца. Прежде Гермиона и не знавала о количествах своей силы воли. Она беззвучно зажгла свет палочки, и небытие вдруг превратилось в мрачный подводный мир, поднимающиеся клубы грязи, остатки растений и… маленькие серебристые пузырики. Гермиона отчаянно заталкивала себя глубже и плыла вперёд. Наконец, она разглядела очертания тёмной ведьмы, повернутой спиной ко дну, которое с каждой секундой приближалось. Ни сопротивления, ни движения, ничего, что присуще утопающему. Отчётливо видя свою цель перед собой, брюнетка продолжила бороться, изо всех сил стараясь игнорировать колющие судороги, теребящие плоть, сухожилия и мышцы, обессиливающие их. Она должна вытащить отсюда женщину. Всё остальное неважно. Её онемевшие пальцы едва-едва задели гладкую одежду, затем шелковистые пряди чёрных мягких волос, и, наконец, она оказалась достаточно близко, чтобы подтянуть тело чистокровной повыше. Её рука проскользнула под спину женщины, и Гермиона крепко обхватила её талию, прижимая к себе. Беллатрис уже была такой холодной. Лицо её выглядело так, словно она мертва. Эфирно. Веки с длинными ресницами были сомкнуты. НЕ УМИРАЙ, ПОЖАЛУЙСТА. НЕ УМИРАЙ ЗДЕСЬ. Паника затопила её вены и наполнила девушку энергией её тревоги. Оттолкнувшись ступнями от засасывающей тьмы дна озера, Гермиона направила их вверх. Но медленно, слишком медленно, а её лёгкие горели и от недостатка кислорода, и от холода. Хрустальные цепи изо льда сковывали её изнутри, норовя скользнуть так глубоко, что она ощущала, как тяжелеют её собственные веки, и только касание ледяной щеки Беллатрис к шее девушки заставило её поднапрячься. Они не справятся. Обе женщины были одеты в свою самую плотную и тёплую зимнюю одежду, что делало их вдвое тяжелее. В действительности в водах озера не было и движения, хоть ей и казалось, что сама атмосфера противится их подъёму, настроенная удержать их здесь, в лапах смерти. Ты должна была научить меня говорить на русалочьем, — беспомощно подумала Гермиона, пока одна за другой, её мысли замерзали и трескались где-то между нейронами и нейритами. Она могла бы позвать их, и они бы помогли им добраться до берега. Девушка продолжила свои раздумья. Её руки слабели. Но ведь они не помогали Гарри во время турнира Трёх Волшебников, да? Возможно, из-за задания… Гарри. ГАРРИ. Направив свою палочку вниз со всплывающим рёвом надежды, Гермиона покрепче прижала к себе Беллатрис и выпустила Экспулсо в потоки под ними. Яркая вспышка с оглушающим взрывом разогнала воду во все стороны, и Гермиона с её самой драгоценной, прелестной, ненаглядной ношей была катапультирована наверх. Всего-то пара последних метров, отделяющих их от поверхности, казались непреодолимой вселенной пространства, но вскоре и они были минованы. Вода вытеснила их из озера с ливнем брызг потревоженной жидкости и шумными вдохами. До суши всё же было далековато, так что Гермиона, продолжая жадно затягивать в себя воздух, заклинаниями проталкивала их сквозь водяную гладь, пока не почувствовала пальцами ног песок. Как только она упёрлась одной ступнёй во что-то устойчивое, начала вытаскивать недрогнувшую женщину из ледяной воды на покрытую снегом траву. С головы до ног её пробирала дрожь. Но прежде чем она позаботилась о себе, девушка прочистила дыхательные пути Беллатрис. Первый слабенький глоток воздуха черноволосой стал наипрекраснейшим звуком для ушей Гермионы, и она наконец смогла выдохнуть с вялой улыбкой облегчения. По её коже всё ещё бегали мурашки. От осознания того, что они обе живы и находятся в безопасности, она была готова расплакаться. Однако, вместо этого она высушила их одежду и начала отогревать их тела магией. Она действительно не знала, что бы делала без магии и поспешно отогнала эти ужасающие мысли прочь, пока они не поселили в её голове панику. Уложив тело женщины на свои колени, чтобы быть ещё ближе к ней и не дать ей снова замёрзнуть (и, возможно, чтобы убедить себя в том, что Беллатрис жива), брюнетка смогла получше приглядеться к состоянию чистокровной. Кровоподтёки и ссадины растягивались по всей её коже, но худшим было огромное ранение на животе. Несмотря на то, что трахея была очищена, дыхание Беллатрис было поверхностным, и Гермиона догадывалась, что женщина потеряла много крови. А точнее, продолжала терять. Снег рядом с ней окрашивался в розоватые оттенки. — Дерьмо, — промямлила девушка сквозь пелену слёз. — Чёрт подери, чёрт подери!.. я не могу… я-я не знаю ни одного нормального исцеляющего заклинания… — Она обречённо направила подрагивающий кончик палочки на глубокую рану, бормоча про себя единственное, что она знала. Только вот оно было предназначено для незначительных ушибов или, к примеру, разбитой губы… Если что-то и изменилось, то Гермиона этого не видела. Она раз за разом произносила заклинание, но до неё достаточно быстро дошло, что желаемый результат был далеко за пределами функций магии. Скуля, молодая ведьма склонилась к телу черноволосой, понятия не имея, что с ней делать. Позвать на помощь? Найти кого-то. И быстро. Они были чуть дальше, чем нужно от их предполагаемого местонахождения, наверное, даже дальше от деревни, чем изначально. Поэтому ей придётся бежать со всех ног, несмотря на усталость, расползающуюся по телу. — Я пойду за помощью, — мягко объяснила Гермиона, потому что Беллатрис, казалось, ещё была в сознании. Её полуоткрытые глаза не фокусировались ни на чём, но девушка была уверена в том, что она слышит. — Я скоро вернусь, просто не… не сдавайся. Старайся и борись, ладно? Хогсмид был не так уж и далеко, а Рабастан скорее всего уже сбежал. Здесь Беллатрис ничего не грозит, и она продержится несколько минут, если она будет бежать очень, очень быстро… Но прежде чем она смогла подняться на ноги, за её воротник ухватилась рука, слишком слабая, чтобы притянуть её обратно вниз, и всё же такая цепкая: — Не надо! — отчаянно взмолилась Беллатрис с широко раскрытыми глазами, — Не уходи. Пожалуйста. — Я… Беллатрис, я должна позвать на помощь, — вновь попыталась Гермиона. Ещё мягче. — Пожалуйста. Не оставляй меня одну, пожалуйста, — ведьма снова зашептала голосом осипшего ребёнка. Страх словно обрамлял черты её лица, и когда женщина подняла глаза на брюнетку, она была одновременно здесь и очень, очень далеко отсюда. — Я слышу их. Я слышу псов. Если ты уйдёшь, они придут. Пожалуйста, останься. Пожалуйста. Гермиона знала, что должна идти. Она должна привести помощь, иначе Беллатрис умрёт от потери крови прямо на её руках. Но она ещё ни разу не слышала, чтобы эта сильно дрожащая женщина говорила так беспомощно, беззащитно. Даже тогда, когда она рыдала и вопила в её объятиях, она не была настолько уязвима. От вида Беллатрис в таком состоянии у неё разрывалось сердце. СИГНУС УБЛЮДОК. — Я понимаю, что тебе страшно, но… ты же можешь погибнуть. — У неё не было другого выхода. Неважно, как сильно бы ей ни хотелось остаться и оберегать её. С каждой минутой колебания Беллатрис ослабевала. — Они все уходят, — ответила женщина с горечью. Всхлип. Она повернула голову, и левой стороной лица уткнулась в живот Гермионы. — Все бросают меня. Не уходи. Не оставляй меня здесь. — И затем снова, так тихо, что она могла и не расслышать: — Пожалуйста. Она не могла остаться. Она не могла уйти. Похоже, это была худшая дилемма в жизни Гермионы. Если останусь, она умрёт. Мы обе умрём. Но ни одна из её мышц не шевельнулась. Она больше не пыталась встать. Решение было принято ещё до того, как она успела это осознать. Ты такая дура, Гермиона. Такая дура. — Я останусь, — прошептала Гермиона, потерпев поражение, как только прикрыла веки. Беллатрис рвано выдохнула «спасибо» с облегчением. Её нижняя губа тряслась. Затравленный взгляд скрылся за лёгкой дымкой, но дрожь, что была совсем не от холода, не проходила. — Ч-ш-ш-ш-ш, — девушка будто бы убаюкивала её, поглаживая её плечо и прижимая к себе. Ей вдруг вспомнился момент, когда уже молодая Беллатрис пришла в ярость из-за своих шрамов. Правда в этот раз не было никакого гнева, лишь беспомощность и старые вскрывшиеся раны, которые не имели ничего общего со свежими, располосовавшими всю её кожу. Беллатрис трясло. Она время от времени хныкала и скулила, как брошенный ребёнок. Разве можно теперь на неё сердиться? Никто не заслуживает таких страданий. — Скоро мы будем дома, обещаю, — прошептала она, полностью убеждённая, и снова наклонилась, чтобы запечатлеть нежный поцелуй на виске черноволосой, близко от повреждённого участка кожи. С прикосновением девушка ощутила холод. Беллатрис была холодной, слишком холодной. Под давлением её кулачок сдвинулся. Она всё ещё цеплялась за одежду Гермионы. Хватка слабла до тех пор, пока пальцы не повисли у солнечного сплетения брюнетки чуть ли не нежно. У них всё же оставался последний и единственный шанс на спасение. Девушка молила всех богов что было мочи, лишь бы это сработало и не привлекло стервятников вроде Рабастана, например. Подняв палочку, она запускала в небо красные искры снова и снова, надеясь, что кому-нибудь в голову придёт мысль найти их. Гермиона потеряла чувство времени. Но Беллатрис продолжала дышать, а снег не становился розовее. Спустя, казалось, годы, кучка орущих людей пересекла холм утёса. Несколько хогвартских шарфов развевалось на ветру. Они были спасены. Несомненно. Она знала это.

***

— О, да ладно, вы должны меня впустить! — упёрто спорила Гермиона, тщетно пытаясь обойти мадам Помфри. Пожилая женщина была довольно проворна для своего возраста. — Сейчас даже не час посещения. Да и вообще, в её палату вход воспрещён! Мисс Грейнджер, вспомните о существовании определённых правил! Брюнетка уже чуть не ревела от отчаяния. — Она моя партнёрша по клятве, — повторила девушка, беспомощно вскидывая руки, — мы… мы сейчас говорим о моей, — её — жизни! Пока мадам Помфри в очередной раз не отмахнулась ото всех её аргументов и не запретила ей приближаться к госпиталю, МакГонагалл со вздохом сделала шаг ближе, опуская обе руки на плечи взволнованной Гермионы. — Поппи, может сделаем исключение… на этот раз? Вы же знаете, мисс Грейнджер — очень ответственная ученица. И у нас действительно особый случай. Школьная медсестра не выглядела полностью убеждённой, будто всё зависело именно от неё, а не от директрисы. Ещё раз посмотрев на снисходительную МакГонагалл и поникшую Гермиону, она покачала головой и отступила в сторону, бесцеремонно махнув брюнетке. — Ладно. Но советую вам вести себя тихо и ненавязчиво. Гермиона слёзно улыбнулась и тихонечко выговорила «спасибо», благодаря обеих женщин. Затем она ринулась к фигурке бывшей Пожирательницы Смерти. Посреди глубокой ночи свет, конечно же, был уже давно потушен, так что тёмные очертания ведьмы были окутаны обрывками мрака. Только одинокая, наполовину сожжённая свеча слабо освещала помещение. Женщина будет жить. Это всё, что она знала. Ушибы и синяки не были так важны, как та рана на её боку, которая стоила ей много крови. Если бы Гермиона замешкалась хоть на секунду, вытаскивая её из воды или согревая, она бы с большей вероятностью просто погибла бы от гипотермии прямо там. От этой мысли брюнетка содрогнулась. Ещё бы чуть-чуть. Она медленно подошла к кровати и присела на неудобный стул, не отрывая глаз от спящей фигуры. Гермиона догадывалась, что её платье скорее всего было разрезано и заменено больничным халатом, но покрывало было натянуто чуть ли не до подбородка чистокровной, и контур её тела едва ли можно было различить. Были видны лишь её спутанные кудряшки, да слегка склонившаяся на бок головушка. Подбородок почти касался ключицы. Пока Гермиона сидела и наблюдала за её сном, к ней пришло осознание того, насколько жутко невинным было выражение черноволосой. Никакого напряжения в её бледнее-чем-обычно чертах, линии лица спокойны, почти… ангельские. Брюнетка не могла пошевелиться, боясь потревожить покой ведьмы. И почему она ни разу за все эти месяцы не видела Беллатрис спящей? Может, потому, что во сне она выглядела такой незащищённой. Она будто познакомилась с другим человеком. Гермиона не знала, сколько прошло времени. Может полчаса, может час, может, она просидела здесь и все два. Несмотря на ужасный стул, она не сдвинулась с места, не желая выйти из комнаты из-за странноватого ощущения спокойствия при виде и знании того, что женщина была жива и в безопасности. Я должна думать, что ты этого заслушиваешь. Знаю, должна. Но она не могла. Беллатрис сделала медленный, глубокий, но тихий вдох, заставивший её голову глубже упереться в ключицу. Можно ли сравнить её с ребёнком? С тем ребёнком, которым она была до Криков, до отца, до того, как её психическое здоровье было подорвано? Ещё не полностью осознавая свои действия, Гермиона застала свою руку, тянущуюся вперёд, нежно, чтобы смахнуть ту упрямую, безрассудную кудряшку, которая постоянно посягала на виденье женщины. Кожа под её пальцами оказалась мягкой, податливой, не похожей на то, до чего она дотронулась, когда держала в своих руках трясущееся тело паникующей Беллатрис у Чёрного озера. Взгляд ненамеренно соскользнул к тем дразнящим рубиновым губам и брюнетка отдёрнула ладонь, наконец осознав, что делает. Парой минут позднее пламя свечи издало предсмертный хрип, загораясь ярче в миг самой кончины, а затем свернулось в ничто и исчезло в шипящем дыму. Гермиона дезориентировано моргнула от неожиданности наступления темноты, но через широкие окна больничного крыла проникал лунный свет, и вскоре её глаза привыкли к натуральному освещению. Она не знала, сколько ещё времени провела в палате, слушая приглушенное дыхание Беллатрис, но усталость в её костях уже давала о себе знать, поэтому она медленно поднялась с нещадного к её спине дерева. Стоило ей сделать два шага, как от тихого вопроса она застыла. — Почему ты осталась? На озере? Гермиона обернулась к черноволосой, чтобы убедиться, что ей не послышалось. Когда она успела проснуться? Когда она вставала со стула или намного раньше? Голос звучал так необычно, много глубже и спокойнее того, что ранее использовался для обращения к девушке. Но Беллатрис и в самом деле лежала с открытыми глазами и смотрела прямо на молодую ведьму. Белый лунный свет освещал её лицо без намёка на эмоцию. Гриффиндорка присела обратно. — Ты казалась такой… встревоженной, — ответила Гермиона так же тихо. Мадам Помфри лучше не беспокоить. — И я подумала, что если уйду, мы обе не дотянем до утра. — Это была полуправда, но девушка не была полностью уверена насчёт причины. Почему она осталась? Было сложно понять, к тому же на тот момент ей казалось, что всё, что она говорит — верно. Потому что я хотела остаться, — первое, что пришло в голову. — Вы его поймали? — Всё та же заметная отстранённость от своих же слов. Только… усталость. — Нет. Но МакГонагалл связалась с министерством, и они решили отправить целую поисковую группу с утра. Тонкая рука показалась из-под одеяла, и теория Гермионы (о больничном халате) была подтверждена. Беллатрис потёрла веки и беззвучно поморщилась от боли в боку. — Как глупо, — начала она внезапно, пока девушка сомневалась, говорила ли чистокровная сама с собой или же обращалась к слушателю. — Этот урод притаскивает какого-то дурацкого Дементора, а я дрожу как осиновый лист. — Это был… Боггарт, — она всё-таки не решалась предоставить ведьме информацию. Будет ли Беллатрис чувствовать себя глупо из-за того, что её одурачили поддельным Дементором? И всё же Гермиона и сама была достаточно напугана имитацией, так что никто не должен стыдиться ошибок в своих выводах. — Я знаю, — ответила женщина, чем озадачила собеседницу. Усталость глубиной с человеческую душу сквозила в её тоне. Молчание заполнило пространство, и брюнетка раздумывала, стоит ли ей сейчас уйти, поскольку бывшая Пожирательница Смерти на неё даже не смотрела. Её взгляд был устремлён в потолок. С таким никудышным освещением и вправду было трудно понять, о чём она думает, что чувствует, если вообще чувствует. — Знаешь, я сдалась, — выдохнула Беллатрис из ниоткуда, и Гермиона ощутила покалывание дрожи в спине. Не в силах оторвать глаз от черноволосой, она понимала, что ей открылась более настоящая Беллатрис Блэк, чем за все эти месяцы, и девушка уже боялась слишком громко вдохнуть в ожидании из нервозного предвкушения, возрастающего прямо в её животе. — Я просто сдалась. Так не должно было быть. Когда я узнала о Слёзах Иксиона, я подумала «Эй, это твой шанс! Ты сможешь вернуть потерянные года!»… Второй шанс, он был единственным, о чем я могла думать. Начать с чистого листа, без всего этого мусора и грязи, что постоянно окружали меня. Если бы всего этого не было, думала я, если бы моё тело снова стало молодым, здоровым и незапятнанным, тогда я бы смогла измениться. Тогда я бы смогла выбраться из этого кошмара. Показалась вторая рука, и белые ладони прижались ко лбу черноволосой, закрывая собой бинт, обматывающий голову пострадавшей. Если изнурённой женщине и было больно от такого рода подвижностей, она этого никак не показывала. — Я не боюсь ничего, кроме этих тварей, но Рабастан ошибается, если считает, что после стольких лет, проведённых в Азкабане, я не смогу отличить настоящего Дементора от подделки. Вообще, Боггарт по большей части обернулся Дементором из-за него. Но стоя там, на коленях, видя, как Дементор выползает из этой сумки, я знала… я знала, что ничего не изменилось. Вообще ничего. Как бы я ни меняла свою внешность, что бы я ни делала, всё это бессмысленно. Крики этим не заглушить. У меня всё ещё есть воспоминания. Шрамы остаются и снаружи и внутри… и я сдалась, потому что-… за что, чёрт побери, я вообще боролась? Беллатрис утёрла глаза тыльной стороной руки, и только тогда Гермиона смущённо отвернулась, ибо точно знала, что женщине бы не хотелось, чтобы кто-то наблюдал за её попытками скрыть слёзы. — Всё это — ёбаная трата времени. Я не… не могу измениться. Я не знаю ничего другого, никогда не знала. Я не сдвигаюсь с мёртвой точки, и теперь у меня есть ещё как минимум пятьдесят лет, чтобы пожалеть обо всём. — Её голос был сдавлен плачем. Гермиона не нашлась, что сказать. Согласиться с убеждениями чистокровной — такая себе помощь, но и отрицать их она не могла. Пока что Беллатрис и вправду не добилась существенных результатов, не считая того, что она стала чуть более послушной и не убивает людей направо и налево. Она отказывалась идти навстречу брюнетке, когда та старалась быть дружелюбной, и закрывалась от мира даже после того знаменательного представления на Йольском балу. Чёрт, да она сделала всё возможное, чтобы убедиться, что Гермиона настолько же жалкая, насколько таковой казалась. Люди всё ещё её ненавидели и будут ненавидеть ещё очень, очень долго… даже её семья не попыталась ей помочь, потому что… почему? У Андромеды были и свои проблемы, Нарцисса переложила всю ответственность на плечи Гермионы, словно не хотела марать рук, занимаясь горе-сестрой. Но они заботились о ней. По-своему. Но в конце концов они все бросили тебя. Оставили тебя наедине с «псами», да? Ты была права. Но ты в самом деле сама в этом виновата, чёрт подери. Или нет? Гермиона опять напомнила себе обо всех воспоминаниях в голове Беллатрис… все эти ужасные моменты, страх, отчаяние и насилие. Отсутствие надежды. И только сейчас девушку осенило: там не было ни единого беззаботного и счастливого воспоминания. Лишь изображение юного Волан-де-Морта, поглаживающего её щёку, было неким ‘нейтральным’ фрагментом. Ты хоть когда-нибудь была счастлива, Беллатрис? Был ли Волан-де-Морт единственным вариантом для тебя, чтобы хотя бы приблизиться к этому состоянию? Если это правда, то это очень, очень грустно. Если никто, кроме Тёмного Лорда не протянул ей руки помощи, то даже неудивительно, что она посвятила ему саму свою жизнь. Теперь это многое объясняло, но причина, по которой Беллатрис отвернулась от своего господина в последний момент, оставалась неизвестной. От всех этих мыслей в душе Гермионы осела глубочайшая печаль. Все те перебранки и ссоры, что были между ней и Драко Малфоем в юности, вся та боль, которую женщина причинила Гермионе, всё это — цветочки по сравнению с жизнью Беллатрис. С жизнью, в которой она могла лишь страдать, будучи ещё маленькой девочкой. Для Гермионы пытки были чем-то столь ужасным только потому, что она познала другую сторону, она знала, как чудесно ощущать себя любимой друзьями и семьёй. Для неё улыбаться было нормой. Для неё умеренное счастье было нормой. Для Беллатрис же нормой была жизнь в аду. В одиночестве. КАЖДЫЙ. ЧЁРТОВ. ДЕНЬ. Положив на колени сумку, Гермиона почувствовала тяжесть. Её пальцы слепо блуждали в зачарованных глубинах. Какое счастье, что она приняла меры предосторожности от попадания воды в её драгоценное содержание. Брюнетка ухватилась за корешок цели своих поисков и вытащила из заключения томик, задержав на нём взгляд на одну долгую секунду. Затем она положила книгу рядом с тихо плачущей женщиной. Даже в её всхлипах было нечто величественное, гордое, чем Гермиона могла лишь восхищаться. Беллатрис перевела взгляд своих красных ободков-очей в сторону, почувствовав углубление в подушке. Её ладони плавно опустились на обложку. Почти бессознательно она позволила своим пальцам пройтись по названию. Божественная комедия. Очевидно, она узнала книгу, но издание было другим, не тем, что Гермиона забрала из поместья Малфоев. Это была новая книга девушки, а старое оригинальное издание всё ещё покоилось где-то в её зачарованной сумке. — Почему…? — Знаешь, — мягко прервала её Гермиона, снова поднимаясь со своего места. — Я думаю, что тот, кто признал, что не изменился, уже сделал первый шаг в правильном направлении. Это не так уж и легко. Никто не может измениться за день. Это займёт время. — Со смешанными чувствами, большинство из которых она не понимала сама, брюнетка посмотрела на черноволосую женщину сверху-вниз. — Время, которое, думаю, у тебя теперь есть. Также, как и друг, который будет тебе помогать. Тут она развернулась, маршируя к двери, чтобы наконец поспать и дать Беллатрис возможность подумать. И снова этот вопрос застал её врасплох. — Почему ты осталась? — спросила женщина во второй раз, только теперь в её тоне было любопытство. Голосу не хватало прежнего глубокого запустения. В последний раз оглянувшись через плечо, Гермиона заметила, с каким интересом за ней наблюдают два чёрных глаза, словно произведение искусства, посаженные на прекрасном лице. Карие, — напомнила она себе, — они тёмно-карие. — Потому что я была нужна тебе, — ответила гриффиндорка и после сих слов вышла. И это, рассеянно поняла Гермиона, было ничто иное, как чистая правда.