Те позолоченные цепи, что мы носим

***

— Ты… — девушка раскрыла рот, затем закрыла обратно. Она знала, что Беллатрис убивала людей, видела своими глазами. Но её собственная плоть и кровь? Сириус был её кузеном, да, но её родитель? Вихрь её мыслей впечатался в ментальные барьеры. Гермиона была озадачена. — убила его?… своего отца? — Затем она выдвинула теорию. Что, если Волан-де-Морт решил избавиться от небольшой неприятности? — Не то чтобы он этого заслужил, — оправдывалась Беллатрис, хоть в её голосе чувствовалась фальшь. — Никто не заслуживает смерти, — прошептала Гермиона. Её пробрал озноб. Совсем не из-за холода. — Мы все заслуживаем смерти. Даже ты, моя дорогая Мадди, и даже я, — Тёмная ведьма принялась и расхаживать туда-сюда, как всегда, беспокойная. — В тот день он пересёк всевозможные границы и получил по заслугам. — Что произошло? Почему ты это сделала? — Ей нужно было как-то понять. — Я… я и раньше считала, что Волан-де-Морт имеет к этому какое-то отношение… но… Беллатрис устроилась у другого окна и снова отвернулась от девушки. Рукой она медленно оглаживала каменную раму, которая была вдвое холоднее воздуха вокруг. — О, да, дорогуша, ещё какое. Он научил меня всему, что я знаю, от тёмных искусств до самых страшных тайн, которые хранил. Я служила ему как сосуд для знаний, личных мыслей, потому что до меня бы никто не смог добраться. Я была его всем: умом, телом и душой. Гермиона молча наблюдала за происходящим, понимая, что тёмная ведьма, скорее всего, продолжит говорить, если ей не мешать. В такие моменты Гермиона начинала сомневаться в том, что Беллатрис действительно говорит с ней, а не сама с собой. Стала бы она делиться с девушкой своими переживаниями, сокровенными мыслями, которые она скрывала на протяжении десятилетий? Может, она просто устала держать их в себе и выпустила на волю, тогда как Гермиона оказалась случайным слушателем, которому просто посчастливилось находиться рядом с женщиной в этот момент? — Мой Господин знал, через что мне пришлось пройти из-за этого ублюдка и жалкого подобия матери. И Дромеда сбежала с этим грязным отродьем, и даже Цисси воспользовалась первым же шансом выйти замуж и покинуть родительский дом. Я же осталась одна, и только Он видел, насколько я талантлива, только Он по-настоящему ценил меня. Я росла и совершенствовалась не в тех направлениях, которые поощрял мой отец. И ему это не нравилось. Ой как не нравилось, — Беллатрис вышагивала вдоль стены, посмеиваясь, пока не дошла до следующего проёма. — Но мой учитель сказал мне, что есть только один способ избавиться от моего мучителя — только один способ освободиться от моего бремени… Он считал, что Крики пройдут, как только причина их существования будет устранена. И когда я довела своего любимого папочку до состояния бешенства той ночью, когда поведала ему о том, что собираюсь уйти со своим Господином и оставлю его гнить в этом проклятом Мэноре, он вышел из себя и начал бросать в меня Круциатусы. Один за другим… и тогда я убила его. — Когда чистокровная встретилась взглядом с шокированной Гермионой, её глаза были пусты. Ничего, кроме высокомерия, не проглядывалось в её движениях, пока она ходила кругами по совятне. — А Нарцисса… — осторожно подтолкнула женщину брюнетка. — Пришла, когда я послала за ней. Уже после того, как эльфы придали этому вид взлома с проникновением. Моя мать, старая истеричка, никакой от неё пользы. Ну, а мне нужен был другой «свидетель». Гермиона пребывала в некоторой растерянности. Ведь всё это свалилось на неё столь неожиданно. Словно по щелчку пальцев тёмной ведьмы. Словно она и не присутствовала в поместье на момент происшествия. Словно она была далеко оттуда, также далеко, как Великобритания далека от Австралии. Может, Волан-де-Морт и не убивал Сигнуса, но он с таким же успехом мог это сделать. Он обучил Беллатрис и вложил нужное оружие прямо в её руки. Хотел ли он сделать её такой же, каким был он сам? Ведь когда-то он также избавился от своего собственного отца. Отношения между старшей Блэк и Тёмным Лордом оказались куда более сложными, чем можно было предположить.  — Но он был не прав, да? — продолжила брюнетка, надеясь, что Беллатрис всё ещё в настроении ворошить прошлое. — Крики же не прошли? — Нет, — подтвердила темноволосая и уселась там же, где сидела изначально. Её непоседливость сошла на нет в мгновение ока. — На самом деле с годами моё состояние ухудшилось. Но мой Господин научил меня справляться с этим. — - Переменчивость настроения Беллатрис могла доставить ей головную боль в любую минуту. Похоже, тема была закрыта, так как женщина снова вернулась в свои раздумья. Он никогда не пытался помочь тебе. Волан-де-Морт знал, что Крики никуда не денутся, что вдобавок сделает из тебя ещё более удобный сосуд для его грязных тайн, и ни один Легилимент не сможе-… Тут Гриффиндорку осенило. Крики. И почему я не думала об этом раньше? Теперь это многое объясняет! Осторожно, стараясь не напугать сама не зная кого; себя или же чистокровную, Гермиона присела рядом с женщиной и засунула замерзающие ладошки подмышки, чтобы хоть как-то их отогреть. Она и не подозревала, что ей придётся так долго стоять на холоде. — Вся эта боль, пытки и убийства… ты делала всё это лишь для того, чтобы хоть немного отдохнуть. Чтобы успокоить свой разум. Каждый Круциатус ненадолго приглушает рёв Криков в твоей голове. Верно? Гермиона вспомнила. Вспомнила, как Крики атаковали её саму, разнося эхом ужас и отчаяние. Вспомнила, как маленькая девочка кричала, умоляя своего отца перестать бить её. Вспомнила бешеных псов, то, как они рычали лаяли оттого, что визги девочки сводили их с ума. Всё это способствовало тысячекратному развитию бепалочковой магии в теле ребёнка и привело к тому, что даже самый закалённый Легилимент не справился с гнетущим воем и какофонией, с той жутью, которую пришлось пережить маленькой Белле. — Да. Всё было в порядке, пока не появилась ты. Пока ты не лишила меня свободы со своей клятвой. — Ни больше, ни меньше. Её слова даже не звучали обвиняюще, хоть брюнетка и знала, они и были таковыми. — Разве нет чего-то ещё, что бы могло тебе помочь? Чего-то, что может их успокоить? Разве ты должна вечно жить в боли и отчаянии? — Мягко спросила Гермиона, чувствуя, что надежда покидает её. Как можно изменить кого-то, кто не знает, что значит «жить вне страха и опасений»? Кого-то, у кого ничего не осталось, кроме угроз и мании величия? Это был порочный круг, который Гриффиндорка, увы, не могла разорвать… не могла же она изменить чьё-то прошлое и всё его убеждения.  — Может и есть. Но мне и жизни не хватит, чтобы найти это «что-то». Для меня не осталось никакой надежды, — ответила Беллатрис и грациозно покинула совятню, оставив после себя неимоверное количество жидкой горечи, наполнившей пространство до краёв. Боль, боль, боль. Всё, что Беллатрис когда-либо пробовала, понимала, знала. Полученноё или же нанесённое, всё всегда сводилось к одному: Боль. Это так, так грустно, что кто-то может лишиться будущего, лишиться всего, как это случилось с Беллатрис. Её жизнь украли.