with you through eternity

В пустых снах радости мало, и Чонин скучает за теми, что цвели всеми цветами радуги, и не смешивались с кошмарами заоконных пейзажей. С каждым вздохом у Чонина все меньше надежды вернуться к обычной жизни, так почему хотя бы раз ему не вспомнить то, что он потерял из-за своего, никому ненужного, упрямства. И в этот раз, закрывая глаза, он больше не видит сгущающегося мрака. Ему снится родной дом, родители, и близкие друзья, а ещё снится Бэкхён, который тянет его за руку по неизвестным дорогам и жмурится в утреннем свете, прикрывает глаза ладонью и счастливо улыбается. И если вспомнить, то и не приходилось задумываться, сколько же времени прошло с тех пор, как Бэкхён в последний раз видел солнце. Пленка сновидений трескается и за ней Чонину слышится знакомый, за все прошедшее время, ставший почти родным, голос. Сон его не отпускает, обвивает змеей и затягивает обратно на дно пропасти, где нет ни дня, ни ночи, только запутанные дороги между выдумкой и действительностью. Чонин сопротивляется, и его как руками из темных вод, тянут, возвращают к реальности, и грезы смывает серыми волнами, но до полного пробуждения ещё нужно время. Перед глазами дымка, видно только тени по салону при блеклой луне, и свет за окном, что ярче обычного. Он крепко закрывает глаза, потому что от непривычных вспышек режет глаза. -Чонин, - сквозь шепот чужое дыхание обжигает ему губы. А на острых скулах подушечками пальцев рисуют линии, и дальше вниз по щеке, слабо задевая уголок рта. Бэкхён медлит, дышит шумно и прерывисто, словно воздух сбивают сомнения и нерешительность. Убирает руку, и, наклоняясь низко, - так что вьющиеся волосы щекочут Чонину лицо – почти невесомо прижимается к сомкнутым губам своими, и это и поцелуем то не назвать, сладкий бред. Но, этот жест отрезвляет мысли добела. Чонин напрягается каждой клеточкой тела, и сердце бьется как сумасшедшее, вгрызается, ввинчивается в грудь изнутри, трепещет всполошенной птицей. С этим не справиться, не унять, потому что в его глазах Бэкхён особенный, как второе дыхание и лучик света, не позволяющий потерять рассудок. Не сказать точно, когда зародилось это чувство, поначалу спутанное с естественной благодарностью, и до этого момента спрятанное в самых темных глубинках души, чтобы на большее не надеяться. Ему бы открыть глаза и прекратить всё, пока ещё можно, потому что не назвать правильным то, что происходит между ними. Только Чонин не верит сам себе, и, наверное, теряет рассудок, иначе никак не объяснить, почему именно в этот момент он желает решимости Бэкхёна больше всего на свете. И это любовью не назвать, грех, за который в аду горят, что не далеко от правды. Бэкхён целует сдержанно, мучительно долго, как воздухом насытиться не может, запоминая каждый излом, каждую трещинку на пухлых губах, и делает это так нежно, что становится больно. Чонин забывается всего на секунду, и стоит труда удержать себя на месте и не ответить. Он цепляется пальцами дерматиновую обшивку подлокотника, не шевелится и виду не подает, что от сухих поцелуев по венам течет жидкий воск. Чонин теряет теплоту близости со слабым касанием на нижней губе. Бэкхён браниться в сторону сквозь плотно стиснутые зубы, что позволил глупым мыслям вскружить себе голову, и Чонин снова убеждается: не выдавая себя – поступает правильно, незачем менять отношения, что между ними. Потому что Бэкхён не готов, иначе не поступал бы так скрытно, а у Чонина ещё не зажившее разбитое сердце, что пробуждает сомнения и не дает в себе разобраться. Когда мысленный отсчёт достигает пятой сотни, Чонин открывает глаза. Бэкхёна нет поблизости, словно его здесь и не было, а произошедшее не больше, чем сон. Чонин прикрывает раскрасневшиеся губы, и думает, что влип, да ещё как. И отворачивается к окну - монотонный пейзаж лучший помощник, чтобы собрать мысли в кучу. Занавески отодвинуты в сторону и от того, что видно из окна, сонливость как рукой снимает. Чонин охает от удивления, потому что снаружи больше нет растянувшихся на миллионы километров засохших долин и безобразных лесов, что как пленка старого кино, уже стали частью приевшейся повседневности. Глазам поверить сложно, но за искаженными тенями высоких фонарей на асфальте рядами тянутся жилые дома, сонные и уютные. И это, как осколок давно забытого, потерянного прошлого. -Посмотришь, залюбуешься, - слышится тихий смешок за спиной. Бэкхён стоит в проходе, облокотившись о металлическую спинку сидения. Смотрит далеко-далеко, быть может, дальше горизонта и глаза у него блестят восторгом. Чонин глаз с него не сводит, ловит себя на мысли, что и правда, как тут не залюбоваться. – Для тех, кто снаружи, это в порядке вещей, но знаешь, я даже не помню каково это, когда не окружают стены. – Иронично усмехается он и оглядывается на Чонина, - Надеюсь, ты отдохнул, как следует, иначе советую тебе придумать оправдание, почему мне пришлось будить тебя так долго. У Чонина кончики ушей горят от одного только упоминания. -Извини, не слышал, – и прикусывает язык, потому что бесстыдно врёт. Бэкхён глухо вздыхает, смотрит долго, но Чонин взгляда не чувствует. -Оно и к лучшему, - говорит так тихо, что не разобрать слов, но сразу же меняется в лице. – Теперь, когда ты, наконец, проснулся, напомню, мы только что проехали остановку, - Бэкхён весело улыбается, и от этого, как гора с плеч, Чонину видеть его таким намного привычнее. Он кивает в ответ, больше слов не нужно, он знает, что под этим подразумевается.