with you through eternity

План составлен ещё задолго до воплощения, но Чонину неспокойно. Хотя, кажется, переживает только он. Бэкхён болтает больше обычного и ерзает в нетерпении на месте, так сразу и не поймешь, не то он взбудоражен из-за того что совсем скоро они выберутся из этой клетки или же боится, что что-то пойдет не так. В конце концов, опасения не напрасны. Обязанность Бэкхёна отрыть двери из кабины машиниста, о которой неизвестно ничего, кроме предположений и додумок предыдущего спутника. -У нас будет минута, может меньше, - вслух рассуждает Бэкхён и Чонин мысленно рассчитывает дистанцию от кабины машиниста до ближайших дверей. Они сидят в полной готовности между обшитыми бардовым дерматином сиденьями где-то в середине ряда. И Чонину только сейчас удалось разглядеть прозрачные силуэты в конце вагона, другие призраки, видимо, сошедшие с пересечённой станции. Бэкхён как-то сказал, что для тех, кто застрял внутри – двери на станцию не открываются. Правда, понимание приходит со временем. Призракам не нужна дорога обратно. -Сейчас нам лучше разделиться. – Бэкхён выглядывает в пустой коридор, и, убеждаясь, что там все еще никого нет, поднимается на ноги. - Я не знаю что случится, когда поезд остановится. Поэтому, беги к выходу изо всех сил и не жди меня. Если все получится, мы встретимся уже снаружи. Слова иголками забираются под кожу, жалят сильнее, чем рой диких пчёл. Чонину не нравится отсутствие запасного плана, и эта идея тоже не внушает доверия. И дело вовсе не в том, что его знобит от одной только мысли, что доведется остаться один на один с той ужасной тварью. Самонадеянность Бэкхёна пугает куда больше, он делает слишком большие ставки на одну попытку. -Погеройствовать хочешь? Не принимай таких решений самостоятельно. Чонин следом покидает общее укрытие. Злится, потому что в очередной раз его поставили перед фактом, а рисковать он не хочет, потому что в этот раз всё серьезно и лучше не знать цену оплошности. Он тянется к Бэкхёну, хватает за руку, чтобы усадить на место и заставить выслушать всё, что накипело. Но когда смуглые пальцы достигают бледного запястья, он не чувствует прохладной кожи и точки опоры. Рука проходит насквозь, цепляя бестелесный воздух. Чонин пятится на несколько шагов и смотрит на раскрытую ладонь. Ничего не понимает. Смотрит на Бэкхёна, будто впервые видит и не приближается. – Как это? Пауза затягивается. Бэкхён стоит дальше, как кажется, на безопасном расстоянии, и крепко сжимает пальцами левое предплечье. Губы кусает, до боли, до крови, ещё немного и взвоет от досады. -Вот не нужно было тебе этого знать, - шепчет он и качает головой. Чонин не верит ему, смеяться хочет от абсурдности, но и того не может. - Я же говорил, если задерживаешься здесь надолго – выбраться не сможешь. Сам видишь почему. Он заворачивает рукав рубашки примерно до локтя, и Чонин пытается вспомнить, как раньше у него получалось дышать. Смотрит, как завороженный, на просвечивающуюся бледнотой кожу, и на непривычно чёткие сеточки тонких капилляров и синих вен по всей руке. – Не знаю, сколько ещё времени у меня осталось, - Бэкхён с брезгливостью рассматривает собственную руку, говорит: – Это место уже принимает меня за своего, и постепенно тело исчезнет. Я знаю, видел такое раньше. -Почему ты не рассказал мне? – Чонин цедит сквозь зубы, и смотрит так холодно, что только сквозь землю провалиться. Бэкхён в ответ фыркает и под рукавом скрывает свои изъяны, спускает так низко, что и пальцев не видно. -Почему не рассказал? И правда, почему? Узнай ты об этом раньше, что тогда? Думаешь, смог бы помочь мне? С этим уже ничего не поделать, будет становиться только хуже пока я здесь. –Я спрашивал не об этом, - лицо Чонина мрачнеет на глазах, - Ты говорил доверять тебе, и что в итоге? Пора бы перестать думать только о себе. -Думаешь, я только ради себя стараюсь? - Бэкхён стоит на месте, не двигается, будто на его плечи переложили непосильную ношу. Смотрит, широко распахнув глаза, в них не то шок, не то неверие, и Чонин признает – может, перестарался - но от своих слов поздно отказываться. - Не смей упрекать меня в обмане. В этом ты ничуть не лучше меня. Чонин в недоумении застывает, мешкает, потому что не находит нужных слов. Бэкхён пользуется чужим замешательством, заканчивает, упоминает то, что упоминать бы не следовало. -Или, по-твоему, я такой идиот, что не отличу спящего человека от того, кто притворяется? Как холодной водой окатывает, мерзко, противно до мурашек, но приводит в чувство, и гневу здесь больше нет места. Чонин склоняет голову к плечу, тянет «О, так вот оно что» и усмехается уголком губ, сдержаться не может. -Если знал, тогда почему не остановился? -А почему ты не остановил меня? – у Бэкхёна щеки кажутся ярко красными, но в потёмках так точно и не скажешь, может, мерещится, - Мог же мне челюсть сломать, когда была такая возможность, но нет. Признать сложно, что в тот момент тебе хотелось этого не меньше, чем мне? -Лучше меня знаешь мои желания? -Если бы, - Бэкхён саркастически фыркает, - я и близко догадаться не могу что у тебя на уме. Просто думать хочу, что не ошибся. Брови Чонина медленно ползут вверх, выдавая удивление и растерянность одновременно. -Почему? – и до ломоты хочет узнать, бьется ли в этот момент необычно тихое сердце Бэкхёна так же быстро, как и в прошлый раз. -Потому что ты сказал, что не бросишь меня. И я тебе верю,– твердит уверенно и неотрывно смотрит в глаза. – Мне больше ничего и не нужно, только выбраться отсюда вместе с тобой. Поэтому я тоже хочу, чтобы ты поверил в меня. Ещё один раз. Напряжение больше обычного, даже дышать сложно, воздух густой и почти искрится. У Бэкхёна взгляд тяжелый, выжидающий, и под ним непроизвольно прогибаешься. Чонин зарывается пальцами в волосы, и не знает, как поступить правильно. Времени до появления Обходчика почти не остается, что, черт побери, накаляет ситуацию до предела, потому что слух заостряется почти до инстинктов, и каждый скрип колес до пены разгоняет кровь. Чонин переводит дух, ворчит себе под нос «черт, ну и что мне ответить на это», думает, что тихо, но Бэкхён слышит, по нему видно, по дрогнувшим ресницам и полуулыбке на губах. И тогда он сдается и кивает, нерешительно, сомневаясь, но выбора нет, потому что время утекает сквозь пальцы. Бэкхён с благодарностью улыбается, и делает шаг навстречу, кажется, всем телом к чужому телу тянется, но тут же останавливается, и во взгляде его гаснут яркие вспышки. Он одними губами шепчет «Спасибо», и отворачивается, уходит в противоположную сторону, а Чонин только смотрит ему в спину, и жалеет, что не может окликнуть, и сказать не может того, что Бэкхён хотел бы услышать. Но клянется мысленно, сам себе - они обязательно поговорят ещё раз, когда выберутся отсюда - ведь теперь их связывает нечто большее, чем общий секрет. Он провожает взглядом до последних рядов размытый в темноте силуэт Бэкхёна, пока тот не скроется в тени между креслами, а после и сам возвращается к своему укрытию, что как раз под ржавым рычагом «стоп-кран». Думает – это самоубийство, – руками шарит по карманам, пока пальцами не находит гладкую панель телефона и смотрит, смотрит всё на свете, от старых фотографий до сообщений от мобильного оператора, как может, отвлекается, потому что страшно. За себя страшно и за Бэкхёна. Вагон дергается раз. Потом снова. В унисон бьется и сердце Чонина. Он наощупь, неуклюже пихает телефон в карман, едва не роняет, и прислушивается к скрипам в конце коридора. Гадать не нужно, все звуки из-за дверей, что ведут к головному вагону, и шум такой, что хоть уши закрывай, словно острыми когтями царапают изнутри и гнут застывшее железо. А потом становится тихо. Слишком тихо. Чонин тыльной стороной ладони убирает назад влажные волосы и бросает беглый взгляд на рычаг над головой. Только бы успеть и все получится. По стенам черные пятна срастаются, сползаются, как змеиные кубла, в одну единственную тень, а в проходе шаги, глухие, хромые и будто доносятся отовсюду. Чонин знает, это то, с чего всё началось и то, чем закончится. Закрывает глаза, потому что помнит, смотреть нельзя, только слушать. И идти против правил не решается: ждет, и слушает. Но только не хруст прогнувшихся половиц, что всего в нескольких метрах, а голос, что звучит в голове и только с присущей одному Бэкхёну интонацией повторяет «Потерпи, ещё немного потерпи». Когда шумы, наконец, затихают за тамбурной дверью, Чонин переводит дыхание и кончиком языка облизывает потрескавшиеся губы, они тот час же высыхают. С чувством безопасности и окаменелость спадает с тела и оно теперь легче пуха, но расслабляться не стоит. Чонин рукой зажимает рот и нос - в воздухе все ещё плотным шлейфом стойкий запах смолы, от которого во рту вяжет и тошнит безбожно. Он повременяет с действиями, смотрит, как на другом конце коридора тьма поглощает Бэкхёна без остатка, и даёт ему немного времени на то чтобы разобраться с пультом управления, хоть бы таковой имелся. Благо, Бэкхён почти сразу сообщает об успехе, но Чонин всё равно успевает известись самыми худшими домыслами. Руки дрожат, не то от нервов, не то от предвкушения, что не удивительно, но, не мешкая он срывает стоп-кран, сжимая рукоятку с такой силой, что кажется, метал впивается в кожу и стирает ладони в кровь. Поезд дергается, да так, что не было бы точки опоры, как есть, потерял бы равновесие. В тамбуре что-то заскрипело, дернулось. Во всех вагонах открылись двери, хотя поезд ещё порядком и не притормозил. Чонин ринулся к выходу в ту же секунду, спотыкаясь в проходе и выискивая глазами одного единственного человека, которому теперь он всем на свете обязан. Бэкхён показался буквально сразу. Он выглядел поистине счастливым, почти таким же, как Чонин видел во сне, улыбался широко, радостно, от уха до уха, и Чонину его улыбка казалась самой красивой во всем мире. Поезд дернулся в последний раз, достигая полной остановки. Чонин уже успел переступить порог тамбура, когда вагон зашатался, как от мощных шагов, и из соседних помещений донесся гул. Нарастающий, раздирающий сознание на мелкие части, из самих стен, перерастающий в нечеловеческие хрипло-гортанные крики. И вокруг только тени, неизвестно откуда взявшиеся и неизвестно чьи. Тени, которые стягивались к открытым дверям, противясь свету извне, срастались, сплетались в черные сети - раз попадешь и никогда не выберешься. Чонин осекается и бросает беглый взгляд на Бэкхёна. У того лицо белое, как снег и глаза блестят от удивления, смятения и паники, что всё пошло не по плану. Чонин читает по губам «Да беги же ты!», но взгляд говорит больше, такого никакими словами не описать. И Чонин срывается с места, руками закрывает лицо и прыгает в пространство открытых дверей; проскальзывает меж окрепшей субстанцией, липкой и скользкой, как паутина, цепляющейся за одежду. Но Чонин выпутывается, сам не знает как, но двигаться становится проще, и в следующее мгновение лихой ветер целует ему щеки. Чонин приземляется, не сгруппировавшись на щебенистый склон, скатывается вниз и сбивает колени-локти. Возвышающийся над ним поезд гудит, так что уши закладывает, шипит, белой парой обволакивая окна снаружи, и на глазах Чонина запираются пустые двери. Он в полудрёме смотрит, как отдаляются светящиеся в лунном свете контуры массивных вагонов, и не сразу приходит в себя. Опирается на руки, поднимаясь и жмурится от боли, потому что падение не из мягких. Всё закончилось, - осознает, и улыбку скрыть невозможно, она сама рисуется на лице, от уголков губ, и хочется смеяться, кричать во весь голос, потому что, чёрт побери, они всё-таки смогли вернуться. Воздух ему кажется сладким, с запахом пряных трав, - полной грудью не надышаться, - а в небе над головой бриллиантами звезды, и такие яркие, что больно смотреть. За такой вид всё на свете продать можно. Чонину никогда не хватит слов, чтобы выразить, как он благодарен, что ему снова позволили всё это видеть. Он зовет: -Хён! – и от восторга задыхается, ищет глазами Бэкхёна, который сейчас должен быть где-то рядом. – У нас всё получилось, хён! Шипящий ветер разносит эхо по широкой степи, и стихает за горизонтом. У Чонина сердце бьется, как сумасшедшее, переполняющееся от теплых и радостных чувств. Ему сейчас, как никогда хочется обнять Бэкхёна и никогда не отпускать. Но Чонину в ответ холодное молчание. Он в тишине сидит ещё какое-то время, пока терпение не достигает предела, а внутри что-то вздрагивает и в горле лопается мыльным пузырем. Чонин подрывается на ноги, и от резких движений ткань тот час же алеет и неприятно липнет к свежим ранам, но да ему плевать. Он вертится на месте, цепляясь взглядом за каждую мелочь, но в радиусе километра ни единой живой души. И сердце сдавливается, сжимается, будто в муках умирая от шальной пули только от осознания того, что Бэкхёна поблизости нет. Щебенка осыпается под ногами, и Чонин оступается раз за разом, взбираясь на склон. Переступает через разбитые шпалы и прогнившие доски, уже явно давно не предназначенные для использования. Смотрит по направлению куда уезжал призрачный поезд, которого уже и не видать. Ждёт, будто надеется, что в конце дороги вот-вот появится знакомый силуэт, но и сам понимает, что зря. У него руки обессилено опускаются, и заканчивается воздух. Тело клонит к самой земле и он падает на колени, потому что сил не находится даже чтоб удержаться на ногах. Как же можно было допустить подобное? - его ломает и медленно разрывает на части от осознанной правды, которую никакими силами не исправить. И Чонин тонет, захлебывается от собственной беспомощности. Бесполезен и таким был с первого момента. Бесполезен настолько, что наизнанку выворачивает. Мерзко от самого себя и от одних только мыслей, что он в безопасности, а Бэкхён один, снова один, в кромешной тьме, что впивается в него своими ядовитыми пальцами, нещадно высасывая остатки жизни каждую секунду. Чонин от отчаяния воет, как раненый зверь, костяшки пальцев сбивает об острые камни, но физическая боль даже в сравнении не стоит с тем, что творится на душе. Разве заслужил он всё это? Заслужил ли он право на обычную жизнь, после того, как не смог сдержать обещание, которым так дорожил Бэкхён. Разве заслуживал он его доверия, заботы или ласковых взглядов? Заслуживал ли те слова, что говорил Бэкхён напоследок, желая выбраться вместе с ним? А взамен, Чонин не сделал для него ничего. Упустил даже последний шанс на искренность - черт, да что стоило сказать те слова, - и за свои сомнения заплатил слишком высокую цену. Так почему же…разве достоин он жизни больше, чем Бэкхён? Голос слабел и срывался, переходя в сдавленные всхлипы. Дыхание сбивалось, гулом отдавалось в ушах, а воздух плотным кольцом сдавливал легкие, и Чонин безвозвратно задыхался. Задыхался от соленых капель, что жгли ему щеки; задыхался от непоправимых ошибок и сожалений; задыхался, потому что рядом больше не было человека, которым можно дышать. Всего в нескольких метрах, у подножья склона на измельченном камне первые признаки оживленности подавал ранее непригодный телефон, разрушая звенящей, до раздражения, мелодией ночную тишину. Там, на треснутом от удара экране исчезало и появлялось знакомое имя, что обычно в быстром наборе, а на циферблате время уже давно пересекло отметку в неизменных три часа ночи.