Лузер

— Мам, можно мне съесть мороженое Крэйга? — Крэйг, ты вообще есть не собираешься, что ли?! Я переключился на диалог с мамой и написал ей короткое «нет», после снова бешено продолжив листать ленту. Я понятия не имею, что искал, но стоило остановиться, как что-то внутри меня мерзко начинало шептать о страхе осознать последствия. — Это последний раз, когда ты не ешь ужин, понятно? — строго крикнула мама снизу. Я не ответил на её угрозы. Потому что я не мог есть. Я не мог даже думать о еде: всем своим естеством я продолжал стоять в туалете и смотреть на Твика. К нашему, возможно, общему с ним несчастью, я родился тупорылым тормозом, полным кретином, до которого иногда очень туго доходят вещи, поэтому осознание поздно накрыло меня отошедшей от берега волной, вернувшейся девятиваловым цунами: Твик сказал, что я нравился ему. Я нравился парню… странному парню, сложному, но какая разница?! Он был единственным настоящим, что было у меня в этой школе, он был симпатичным, хотя многое в нём вызывало у меня желание задавать неудобные вопросы, но, в общем, наше с ним общение было осязаемо, оно существовало, оно было нужно ему, и оно могло бы стать большим… а я сообщил ему, что не намерен играть с ним в лузеров. Со всей этой сраной школьной драмой я превратился именно в то, от чего они с Клайдом меня в разнообразных формах пытались предостеречь: в мудилу. В придурка, который только по самой крайней необходимости видит дальше ярлыка, и этот образ придурка так крепко со мной сросся, что я даже себя потерял за его ядовитым мороком. Я начал забывать, что во всех привилегиях, которыми может окружить себя классный парень, самое важное было — общение. В нормальных школах вечеринки, командные встречи и столики в кафетерии существовали для того, чтобы тратить свободное время, общаясь друг с другом, узнавая друг друга, делясь друг с другом всякой ерундой с редкими перебоями на серьёзные обсуждения, а для чего это сейчас делал я? Чтобы обслуживать потребность в общении первой красотки школы? Чтобы за счёт чужого статуса прекратить чувствовать себя никчёмным? Ну тогда Твик прав: я сраный придурок. Я хуже самого большого говнюка на свете, потому что без лишних угрызений совести воплотил в жизнь все ублюдские сценарии, в которых меня успел заподозрить Клайд: я использовал их, чтобы заполнить пробел в общении, я застрял на ярлыках, я не умею дружить, и срать я хотел на всех остальных людей в этой школе, кроме себя, что, вероятно, всегда было немного так, но сейчас достигло невероятных масштабов. Я отшил парня, первого парня, который обратил на меня внимание, и даже не понял, что сделал это, потому что упёрся в своё обиженное эго и не видел ничего и никого дальше собственной оскорблённой невинности. Он подавал мне знаки? Были какие-то знаки? Какой же я идиот. Я бросил телефон на подушку, поднялся с кровати и прошёл круг по комнате, как запертый в клетке тигр, не понимая, почему и на кого я злюсь, и не зная, что делать с этой злостью. Я всё просрал. И нихрена у меня уже не будет. Почему я так быстро забыл о том, как дерьмово Жеребцы вели себя друг с другом в самый первый день? С тех пор, как они решили усадить меня за один столик к лузерам, я ни разу не вспоминал о том, как не мог спокойно дышать от напряжения, тучей висящего над парнями. Моя тупая обиженная задница просто вытеснила всё плохое, заставив меня страдать по упущенному веселью и легкомысленной школьной жизни, которой у меня не появилось бы даже если бы сраный Бог дал мне возможность начать учебный год сначала. Спустить всё то хорошее, что у меня было, ради того хорошего, чего у меня никогда не будет: вот что я сделал. У меня осталась только бутафорская игра в отношения с красоткой, в которую влюблён лучший друг парня, которого я случайно отшил. Как будто я решил избавиться от всего настоящего таким образом, чтобы никогда уже больше этого не вернуть.

***

Я сидел в кафетерии за столиком, который находился около бара с закусками. Отсюда прекрасно было видно весь зал, а очередь собиралась в другой стороне. Столик щебетал: я был за ним единственным парнем. Все остальные места были заняты девчонками, которые, как и сказала Бебе, будто бы волшебным образом забыли, что у меня СПИД, и что от меня следует бежать прочь, как от больного проказой. Энни предложила мне свои овощи, а Лесли, раздавая красоткам мармелад, отсыпала мне щедрую горсть, которую я медленно мучил, пассивно созерцая мигающую лампу по диагонали от себя. Мне повезло: я не знаю, был ли в этом какой-то особенный замысел, однако Бебе выделила мне место таким образом, чтобы столик, за которым я сидел раньше, находился за моей спиной. Никаких неловких встреч взглядами (не то что бы я думал, будто Твик или Клайд вообще захотят на меня смотреть после того, как я забыл о них ради того, чтобы пропускать песок сквозь пальцы), никаких приветствий, никаких сообщений по вечерам. Ничего. Только я, девчонки, мармелад, которым я давился, и нога Бебе, на которую я уложил ладонь. Периодически она совсем слегка ею дёргала, и я, вспоминая о своих обязанностях лже-бойфренда, начинал гладить её бедро большим пальцем, испытывая при этом ужасающую гамму разнообразных чувств: от тихой паники, заставляющей меня напрягать мышцы живота, до колющего грудь стыда. Это заявление о принадлежности за столиком в углу видели прекрасно. На часы пришло уведомление от Бебе: Расслабься, ты начинаешь потеть, как фрик. Угомонись. Я начал писать ответ, собираясь съязвить по поводу её предложения остановить процесс потения силой мысли, но у меня не было настроения на перепалку, поэтому я смахнул сообщение и продолжил есть мармеладных мишек, усиленно начав делать вид, будто я влюблён без памяти. Потому что, хорошо, потеть с лицом, выражающим полное отсутствие интереса к происходящему за столом, было действительно странно. Пусть у пятен на футболке появятся веские причины. Как же сильно я хотел прекратить чувствовать себя сверхъестественным мудаком. — ...я не могла прийти, были дела. А потом мы с Крэйгом, — Бебе прижалась к моему боку и незаметно щипнула, включая в диалог, — смотрели у него фильм. — Жаль, — состроила расстроенное личико Лесли, — без тебя там было ужасно скучно. Ещё эти парни… — Трент приходил, — добавила девочка из классов младше. Я понятия не имел, как её зовут, потому что никто из сидящих за столом со мной не поздоровался. — Они смотрели почти всё время. Фу, я как представлю, что они там обсуждали… — Брось, они видят твою задницу каждый раз, как ты выходишь на поле, — закатила глаза Бебе, и девочка пожала плечами. — Привыкай. Я подумал, что ложь была нужна Бебе именно для того, чтобы прикрыть вечером, проведенным с бойфрендом, слитую тренировку. Что бы она ни говорила, я имел представление о том, какие вещи парни обсуждают в раздевалке, поэтому не мог осуждать её за предпринятые меры. За что я вообще в своём положении мог кого-либо осуждать? — А что за фильм вы смотрели? — после непродолжительной паузы поинтересовалась Лесли. Бебе не ответила, повернувшись в мою сторону, и я начал со скоростью света вспоминать, какое сопливое дерьмо любит Триша… — Парней из Гримсби. К сожалению, Триша не любила сопливое дерьмо. — Это что?.. — удивилась Лесли. — Это то, из-за чего Крэйг никогда больше не будет выбирать кино для совместного просмотра, — прошипела сквозь зубы Бебе, прожигая меня взглядом. Я пожал плечами и зло на неё глянул: чего она от меня хотела? Я понятия не имел, что смотрят люди на свиданиях, кроме заевшей классики. И я уж точно не знал, что за дерьмо нравится девчонкам! — Ну так и что, дорогая, — закрыла вопрос Лесли, отмахнувшись от моих попыток защититься, — в машине твоего красавчика хватит места для свободных дам? — Всегда, пожалуйста, леди, — ответил я. Лесли смущённо отмахнулась: она любила этот жест. — Хорошо. Мы собираемся у меня, квартира в центре. Считай, маленькое пре-пати, где готовятся к вечеринке сливки школы, — сухо отчиталась Энни. Я попытался посмотреть на Бебе, ожидая получить объяснения, но она пресекла эту попытку, толкнув меня ногой под столом. — Приезжай попозже, к семи часам. Мы уже выйдем, чтобы дождаться остальных, сесть по машинам и приехать к Миллеру вместе... чего они так рано закатывают вечеринки? Меня так на Хэллоуин предки не отпустят, если я буду столько по парням кататься. — Прикалываешься? — возмутилась Лесли. — Хэллоуин со средней школы у меня празднуют. — Рэдди будет уже там? — спросила девчонка из младших классов. — А то, — хмыкнула Бебе. — У них с Миллером своё пре-пати на двоих. — Сучка… Ещё и эта Патриция. Что Томас в ней нашёл? Малолетка, да ещё и с этими чмошницами из литературного клуба по пятницами читает свои "Пятьдесят оттенков серого". Такое имя только шлюхам и дают… Патриция, на хрен, и Томас. — заныла Лесли. — Закончила? Мы все так-то давно уже поняли, с кого ты штаны стянуть мечтаешь, — лениво подколола подругу Бебе, и девчонки переключились на обсуждение всех достоинств и недостатков, которыми обладал снэппер Жеребцов. Сидеть с девчонками было не так уж и сложно: намного легче, чем я представлял. Им было плевать на меня и на то, что я думаю по поводу большинства вопросов. Когда им было нужно, они легко включали меня в свои обсуждения, меняя темы со скоростью света, и мне не приходилось отчаянно думать, какое слово сказать, что спросить и как бы придумать, о чём пообщаться, но жизнь — непонятное дерьмо, поэтому, слушая, как девчонки щебечут, я периодически ощущал себя пришитым не к месту лоскутом и как будто бы немного скучал по длинным диалогам, минута за минутой разворачивающимися за угловым столиком. Так живо парни редко могли что-нибудь обсуждать, хотя один раз я был свидетелем подобного диалога: Твик спорил с Клайдом на тему того, использует ли Старбакс стаканы из переработанного мусора или они, как и прочие, всё ещё сидят на пластмассе. Мне было пиздец как тошно от необходимости выбирать что-то одно. Почему я не мог поболтать с девчонками на тему задницы Томаса, грудных мышц Билли Миллера и обсудить этимологию имени Патриция, а потом мило попрощаться и обсудить с Твиком и Клайдом проблемы вторичной переработки и загрязнения окружающей среды? Над столом Жеребцов прозвучал рокочущий продолжительный хохот, вызвавший во всём помещении тишину. Я посмотрел на Диксона, светящего в мою сторону синяком на скуле и потрогал свой, желтеющий. По крайней мере я больше не буду получать по роже от каждого встречного, обреченно подумал я, а потом напрягся, вспомнив, кем я во всей этой игре в отношения являюсь. Своими опасениями я смог поделиться с Бебе только после того, как занятия кончились. Встретив её у шкафчика, я подождал, пока она попрощается с подругой, объяснит Джейсону из школьного канала новостей, что ему стоит и не стоит рассказывать в новом выпуске, а потом довёл до машины и только когда дверь за мной закрылась, спросил: — Ты не считаешь, что Тренту пиздец как не понравится то, что мы с тобой встречаемся и собираемся устраивать предвыборную кампанию? — А ты за личико своё волнуешься? — насмешливо хмыкнула Бебе. Я хотел завести машину, но откинулся на сидении и серьёзно посмотрел на неё. — Если честно, да. — Расслабься, — Бебе потянулась к ключу и завела машину за меня. Я понятливо тронулся с места и осторожно выехал с парковки: езда в этом сраном городе всё ещё ужасно меня напрягала. — Так вот, если честно, то он странный парень. Ты никогда не станешь королём школы, им сто процентов станет Трент, и голосовать не надо, но его это как будто бы не очень-то интересует. — В смысле? Мимо нас пронёсся, агрессивно сигналя, торопящийся по делам городской житель. Я сглотнул вязь с горла и продолжил пялиться по сторонам, ожидая возможности повернуть налево. — В том, — продолжила Бебе, когда поворот был преодолён, — что ему наплевать на то, есть у него девушка или нет. Слава Богу, ему не интересно быть моим парнем, так что мне не приходится выдумывать сто способов отвязаться от него. Я пожал плечами, не очень-то убеждённый её историями: — А так и не скажешь. — Он тебе сам что-то такое говорил? — напряглась Бебе. — Нет, но мне показалось, что другие парни уверены, будто ты должна быть его девушкой. Или типа того. Он оценивает чужих подружек, ты же знаешь? — Ну, они пусть думают, как им хочется. На что мозгов хватает, о том и воображают! — возмущённо нахмурилась красотка. — Он так же и парней оценивает, если тебе интересно, чем я с тобой могу в ответ поделиться. Я молчал. — Что за волнение? — начала раздражаться Бебе. Теперь я фыркнул: — Ничего, Бебе. Просто всё это кончится тем, что он и правда разобьёт мне лицо, а тебе… тебе я не знаю, что он может сделать. Он странный парень, который ведёт себя, как блядский глава мафиозной группировки или чего-то такого. Меня вымораживает, что его самого не видно и не слышно, но за каждой хернёй, везде сквозит его имя. — Вымораживает, а что ты поделаешь? У тебя сейчас есть шанс доучиться в его тени спокойно, никто же не просит тебя сражаться с ним или ещё что. Он скажет тебе свалить и оставить меня в покое — так и сделай, а я с ним сама разберусь. У моего отца столько денег, что Трент не посмеет меня и словом обидеть, если не хочет проблем. Я покачал головой, всё ещё не убеждённый и в довесок заражённый её раздражением. — Всё-то у тебя деньги, папа и авторитет, красотка, — съязвил я, поворачивая на подъездную дорожку к её дому. Я не заделался в праведники и не собирался её стыдить. Я как минимум понятия не имел, что вообще у неё за папа, какие у него деньги и какими немыслимыми усилиями (а вдруг) она зарабатывала себе авторитет. Может, её родители — кретины, которые требуют от неё успехов, побед и достижений любой ценой, кто знает? Это было неважно, ведь у меня-то всего этого не было. Я даже не был её настоящим бойфрендом, чтобы рассчитывать на реальную помощь. Однажды Трент встанет не с той ноги, и я снова окажусь сидящим на стадионе и обкуривающимся в одиночестве, только теперь никакой милый-добрый Баттерс не придёт, чтобы предложить мне сложную компанию. И никакая первая красотка школы не протянет мне руку. — Прекращай ныть. И думать головой тоже прекращай. Пока всё получается, так что твоё дело сейчас не облажаться и приехать за нами к Энни. Я тебе адрес вышлю попозже, если напомнишь. Чтобы никаких накладок типа спущенного колеса. — Понял, — тяжело вздохнул я. Бебе закрыла дверь, а я устало потёр лоб ладонью и без настроения поехал домой. Она сказала мне не думать головой, но куда я теперь мог деться от мысли, что мы с ней занимаемся каким-то полнейшим идиотизмом? В каком изменённом состоянии я находился, когда соглашался на предложенный Бебе болливуд? Этот галимый план тысячелетия утопит меня.

***

Была во всём этом ещё одна существенная проблема: я не был уверен, что родители позволят мне водить в Денвере ночью. И я также совершенно не был уверен в том, что они с удовольствием и радостью отпустят меня в центр. Разумеется, с Бебе я этими опасениями не поделился, потому что представлял, насколько сильно её не обрадует этот сюрприз. Я понятия не имею, чем может для меня обернуться отсутствие машины, поэтому оттягивал момент тяжёлого разговора, рассчитывая на свой единственный шанс получить от родителей зелёный свет: я должен был соврать отцу и уговорить его. То, что я собирался сделать, было дерьмовым поступком. Отец очень любил меня, он годами старался построить со мной прозрачные отношения, где мы могли бы без проблем проводить друг с другом время, просить друг у друга совета и помощи, делиться всем этим мужским дерьмом. Я также знал, что он с нетерпением ждёт, когда я приведу в дом подружку, и именно на эту больную мозоль я и собирался нажать. За пятничным ужином, за день до вечеринки у Миллера я давился едой и ощущал себя полнейшим ублюдком, собираясь врать отцу ради чего-то, что было уже куда больше нужно Бебе, чем мне. Я не мог выбрать нужный момент, чтобы заговорить, и всё сильнее ощущал, что эта афера заходит слишком далеко, с начала сентября таща за собой всё больше и больше лжи, но Бебе с самого утра спамила мне сообщениями, по уши загружая меня своим взвинченным состоянием... — Я могу взять машину завтра вечером? — в итоге спросил я самым непринуждённым тоном, на который оказался способен. Мама удивлённо нахмурилась. — Ты можешь ездить сколько угодно до комендантского часа, — ответила она. — Я хотел взять машину на вечеринку в субботу. Мама отложила приборы и с серьёзностью посмотрела на меня. Этот взгляд означал что угодно, кроме согласия, поэтому я решился на враньё: — Я обещал своей девушке, что привезу её на вечеринку. Это произойдёт до комендантского часа. Теперь столовые приборы отложил отец. Его взгляд заискрил неподдельным восторгом, и он вцепился в стакан, чтобы скорее запить салат и снова уставиться на меня, как ребёнок на великого Гудвина. — Девушка? Бери!.. — Нет, — строго перебила его мама. — Крэйг, мы с отцом очень рады, что у тебя появилась девушка, но я не хочу, чтобы ты ехал Бог знает куда в субботу вечером, ещё и с девушкой. Я была на вечеринках, и я знаю, сколько раз за ночь вам может приспичить покататься. К тому же, тебе пока нет восемнадцати. Ну, чего ещё я мог ожидать? Я кивнул и вернулся к еде, считая вопрос решённым и не имея никакого понятия, как мне теперь быть, но мои родители решили, что пришло подходящее время для того, чтобы выжать лимон в свежую рану. — Крэйг, я очень рад, что у тебя появилась девушка! Правда нет проблем? Я могу привезти вас туда, если ты пообещал! Обещаю, не скажу ни слова. Как её зовут? Она твоя одноклассница? — Барбара Стивенс, — ответил я, пытаясь выдавить из себя самодовольный тон. — Она моя одноклассница и просто красотка. — Ты слышала?! — обрадовался отец, схватив мою маму за лежащую на столе руку. — Крэйг, — вкрадчиво позвала меня мама, — я доверяю тебе, сынок, ты же знаешь? Я знаю, что мы можем на тебя рассчитывать, но я пока не готова пройти через это. Это Денвер, ночь, суббота и полный дом подростков, которые только-только достигли совершеннолетия. Я буду за тебя волноваться слишком сильно. Видит Бог, я не скромный гражданин Америки со скучными хобби, но мои родители всегда оставались от моих развлечений по другую сторону. Я так страшно жалел о том, что начал этот диалог. Лучше бы я угнал машину, не спросив разрешения, а потом бы сделал вид, что считал, будто оно мне дано по умолчанию. Неделя домашнего ареста — это максимум, которым бы я поплатился, а теперь, если я решу выкинуть что-то подобное, я отправлюсь учиться в ебучую мальчиковую закрытую гимназию-интернат.

***

Ты не можешь подставить меня теперь, Крэйг, так что умоляй их, как хочешь. Этим сообщением закончилась моя пятница и под его эгидой началась суббота, и вот, я проводил утро, пялясь в потолок и вертя в руках телефон. Во мне боролись волки из сраной легенды коренных американцев: той, что про злого-чёрного и доброго-белого. Остатки здравомыслия, не растраченные мною в потворствовании этим школьным играм, просили меня смириться с тем, что место на стадионе уже достаточно соскучилось по моей заднице в обеденные перерывы. А что-то крайне неразумное, всё ещё надеющееся взять хоть часть от своего куска, умоляло меня пойти на страшный грех, такой, какого я ещё не выкидывал никогда раньше. Я ясно понимал: любые вечеринки, любой день, любая минута, проведённая рядом с одноклассниками, будет полна попыток строить из себя что-то пластмассовое, податливое и послушное, живущее по правилам, установленным странным отморозком. И я также знал, что удалившие меня из друзей парни из-за углового столика у окна тоже никогда больше не пригласят меня есть сраную пиццу с ананасами, чтобы попытаться найти что-то, что позволило бы нам построить дружбу. Я потерял свой единственный шанс найти настоящих друзей, я потерял свой единственный шанс на отношения с парнем, но знаете, даже в тот момент, когда я увидел тот первый судьбоносный твит, мне не было так погано, как сейчас. Всё, что у меня оставалось — это обслуживание потребности Бебе проводить время с кем-то, с кем она может не строить из себя большую стерву, чем та, которой она и так является. Теперь она была единственным человеком в школе, которому на меня хоть немного не насрать. Если за пару часов я не найду способ уговорить родителей дать мне машину… — Крэйг, мы уходим в кино вечером! Во сколько ты уходишь? — В шесть! — Ну, у тебя есть ключи, — сказала мама. Я зажмурился, заставляя свою голову уложить принятое решение. Оно укладывалось тяжело и через сопротивление, и из-за него у меня как от тошноты тянуло в животе, потому что я мог быть нахалом, мог хулиганить, мог позволять себе наплевать на какие-то вещи, но я никогда не был блядским обманщиком и придурком, которому насрать на родителей.

***

В общем, я решил угнать машину. Мои руки дрожали в пальцах и потели, пока я натягивал футболку на липкую от пота кожу, меня колбасило от дерьма, в которое я сам себя затягивал, но, не знаю, что владело моим сознанием и телом, потому что останавливаться я не собирался. Я посмотрел на своё лицо в зеркало на дверце шкафа и увидел напуганного парня с ходящими ходуном зрачками и нервно блестящими глазами. В этом взгляде я уловил тень того, каким смотрел на меня в туалете Твик, и помотал головой, сгоняя амок. Я не жертва. Я делал это не из страха снова оказаться в этой школе в одиночестве, а потому, что это было нужно мне. Так ведь? Твёрдой походкой спустившись вниз, я прислушался: Триша бубнила, болтая с кем-то в своей комнате по телефону или в Скайпе. Работала посудомоечная машина. Родители должны были вернуться домой только через два часа. Никто и ничто не собиралось останавливать меня от совершения преступления, поэтому я покрутил ключи, лежащие в кармане худи, сжал их крепко в ладони и прошёл в гараж через дом. Я так и не придумал, как будет поступить лучше: угнать машину, ничего не сказав родителям, или отчитаться им после того, как я припаркуюсь у дома Миллеров. Я склонялся ко второму варианту, потому что остаться незамеченным у меня ни за что бы не получилось, а так они по крайней мере будут знать, что я доехал до вечеринки и мне достаточно стыдно из-за содеянного. Мир не видел ещё большего кретина, чем Крэйг Такер, выезжающий из гаража, деревянными руками вцепившись в руль. Я понятия не имел, почему так сильно разнервничался. Может, просто был в отчаянии. Достиг какой-то пиковой взвинченности и не понимал, что и для чего я делаю. Сердце стучало в горле, по спине тёк пот, угол зрения сузился до прямой линии. Я выезжал на дорогу как робот, бесконечно глядя то на экран телефона, ведущий меня в центр тонущего в трафике Денвера, то перед собой. Мелкая морось создавала моему преступлению дурной фон. Я чувствовал себя так, будто моё тело начало функционировать отдельно от разума и творило сраный произвол. От нервов я то и дело резковато тормозил, один раз чуть не проморгал красный свет, и в целом вёл так, будто сел за руль только неделю назад. Я понятия не имел, как собираюсь доставлять до Миллера полную машину девчонок, но повернуть назад прямо сейчас тоже не мог… Я не успел понять, как это случилось. В одну секунду я смотрел на экран, проверяя достоверность голосовой команды от навигатора, а в следующую увидел только белую вспышку и ощутил страшный, невероятный толчок, будто оказался пристёгнут к аттракциону-быку, над которым потеряли управление. Я успел только сквозь зубы выругаться и провести сотню бесконечностей в тряске, бессильно ударяясь о металл, кожу и пластик, а потом в голове у меня зазвенело и тут же затихло. Мир стал глухим, спокойным и неподвижным: кто-то выключил его по щелчку. — … он может резко среагировать, так что… Я дёрнул рукой и открыл глаза: в нос бил острый запах аммиака. Что-то случилось с моим зрением. Оно транслировало мне странную перспективу, и я пошевелился, пытаясь продвинуться вперёд, встать или перевернуться, понять, где верх и низ, когда мой отец нечеловеческим голосом заорал: — Не двигайся! Тут же я замер, глубоко вдохнув и выдохнув. Фрагментарно в моей памяти возникло ощущение толчка и тряски, в быстрой перемотке мелькнул проделанный путь. Мой телефон был цел, стереосистема в машине продолжала тихо транслировать перемешку из аудиозаписей. Снаружи слышались глухие разговоры по рации, было сыро из-за продолжающейся мороси. Я ни хрена не понимал. — Если ты ранен, нам придётся продолжить резать машину, чтобы тебя вытащить, — отец сменил тон на тихий и вкрадчивый. — Но если нет, то ты можешь самостоятельно вылезти через эту дырку в крыше или через пассажирскую дверь. Машина лежит на боку. Чтобы выпрямиться и вылезти, тебе надо будет встать на дверь с водительской стороны. Ты понял? Я попал в аварию и перевернулся: вот почему мир лежал на боку, а я был дезориентирован. Вытянув голову, я посмотрел на взволнованное лицо своего отца, видное через проделанное в крыше отверстие, на блестящий красно-синим асфальт за его спиной, мокрый и тёмный… я прекрасно слышал, что он мне говорил, но понятия не имел, как исполнить его просьбу… — Крэйг? Ты слышишь меня? — Том, давай резать, а вдруг он в шоке… — донесся до меня глухой мамин голос. Я пошевелил ногами, потрогал руки, попробовал подвигаться. Левая рука ужасно болела в предплечье: скорее всего, я пытался ей прикрывать лицо, а потом всем весом с размаху на неё упал. Неприятно тянуло шею. — Ничего не сломано, — ответил я глухо и растерянно. — Боже, Крэйг! — мама оттолкнула отца и упала на колени на асфальт. Я почувствовал запах её духов и меня затошнило, так что я попытался отодвинуться. — Ты цел? — Да, — сдавленно ответил я, продолжая бороться с тошнотой. Я всё ещё был растерян, но осознание осторожно настигало меня, поэтому я прекратил лежать и отдыхать, решив попробовать сделать то, что от меня хотели родители: вылезти наружу и встретиться с последствиями. Руки слушались неловко и плохо, но просыпающимся разумом я понимал, что должен благодарить небо за то, что они у меня в принципе остались. Отстегнув ремень безопасности, я примял развернувшуюся подушку и толкнул корпус к вырезанному в крыше квадрату. Мама поднялась и отступила, давая мне возможность вылезти, а я продолжал неловко ползти, опираясь на дрожащие руки и едва шевеля слабыми, затёкшими ногами. На мокром асфальте я полежал ещё две секунды, восстанавливая дыхание и успокаивая разошедшееся сердцебиение, а потом под чутким присмотром приехавших на место аварии врачей поднялся и, с осторожностью отпущенный, смог… да, я точно смог самостоятельно стоять… Тут же я подвергся перекрёстному опросу, от которого отстал ещё до того, как был полностью задан первый вопрос: — Назовите сегодняшнее число и примерное время суток, — попросил меня один медработник. — Вы можете зафиксировать у себя какие-то повреждения? — Давайте пройдём к машине скорой помощи… Я обернулся, в неверии, отсутствующе рассмотрев то, во что превратилась моя машина, и у меня болезненно сдавило центр груди: автомобиль, на котором я учился ездить, с которым пережил столько всего в двух городах этого штата, лежал на боку со вскрытой в форме неровного уродливого квадрата крышей, весь помятый и исцарапанный, и, всё ещё живой и такой же растерянный, как и я, светил фарами в никуда и мигал аварийкой. Машину выбросило с проезжей части на тротуар, и он был усеян стеклянным крошевом и кусками пластмассы. Я просто уничтожил машину, а она спасла меня, я ведь был совсем целым… — Я никого не убил? — спросил я и не узнал свой голос. На моём худи была кровь: позже я узнал, что разбил нос и прикусил язык. Мама пробилась ко мне через окружившую меня толпу любителей задавать неудобные вопросы, вытерла мокрыми от мороси пальцами кровь с моего лица и крепко обняла, игнорируя рекомендации. Я неловко обернул руки вокруг её спины, прижал лицо к мокрой ткани её куртки и замер, не понимая, как произошедшее вообще могло случиться. — Нет, Крэйг, никто, кроме тебя, не пострадал. Удар пришёлся в колесо, ты не виноват в аварии… Ты правда цел? Скажи, что… Нас расцепили и посветили фонариком мне в насильно раскрытый глаз. К этому моменту я достаточно опомнился для того, чтобы начать сотрудничать, поэтому запоздало выдавил ответ на заданные вопросы, прошёл к машине скорой помощи и все дальнейшие манипуляции вынес со стойкостью и безразличием придурка, который, наконец, разбился в своей погоне за какими-то сомнительными достижениями.

***

Дёшево отделался. На перекрёстке в меня влетела здоровая, не успевшая затормозить на влажном асфальте машина, пытающаяся проскочить до начала движения перекрёстного потока. Если бы я думал о дороге, а не о себе любимом, легко избежал бы аварии, но дальше своей головы я не видел, так что итог моей поездки был удручающим: у меня была несерьёзно ушиблена рука, квадратный осколок стекла застрял в ухе и был легко оттуда извлечён, а ещё подушка безопасности разбила мне нос, и я прикусил язык до крови. Уехал я с места происшествия с отцом, молча усаженный на заднее сидение, где я задремал, спасаясь от реальности в беспокойном неглубоком сне. Разум продолжал оберегать меня от случившегося, и я не мог охватить картину целиком: вроде бы думал о том, сколько всего ужасного случилось и сколько ещё случится, вроде и пытался строить планы насчёт объяснительных записок в участках и того, что я к этим запискам приложу, много думал о деньгах, которые будут потрачены, но осознать, что я был участником этой ситуации и вся она была связана со мной самым прямым образом, не мог. Как будто учебную задачу разбираю. С мрачной обречённостью я чётко осознавал лишь то, что меня ожидают пиздец какие страшные последствия, но будь я проклят, если считал себя хоть немного их не заслуживающим: я заслуживал любой кары. Никакая репутация не стоила родительского доверия, не стоила разочарований, которые мои старые и новые знакомые бесконечно переживали одно за одним, ничто из сделанного мною не стоило повреждений, которые я нанёс машине, и уж точно ничто из этого пустого школьного дерьма не стоило того, чтобы рисковать ради него жизнью. Я облажался. Я серьёзно облажался перед столькими людьми, которые были ко мне добры, которые доверяли мне и хотели построить со мной что-то большое и настоящее, разменял всё это на… ни на что. На пустоту, которой теперь безраздельно и беспритязательно владел. — Крэйг… — убито заговорил со мной отец, заметив, что я проснулся. Я встретился с ним взглядом в зеркале заднего вида, и он так ничего больше мне и не сказал. Я тоже не нашёл в себе мужества сказать, что виноват. Мы расцепились взглядами и в тишине доехали до дома, где на пороге нас встретила притихшая шокированная Триша. — Ты живой? — тихо и испуганно выдавила она. Я кивнул, и сестра крайне нелепым, ломаным жестом меня обняла, тут же оттолкнув и сбежав к себе в комнату. Я услышал щелчок замка и с горечью усмехнулся: она спряталась от назревающей бури, потому что прекрасно понимала, какой разнос ожидает меня за вещи, которые я натворил. — Крэйг, — я обернулся на голос отца, закрывающего за собой дверь. — Иди умойся и переоденься. Я сделаю чай, и мы дождёмся твою маму. Она уже собирается ехать. — Я понял. Мама успела приехать к тому моменту, как я закончил с душем и спустился вниз. Чай, к которому никто из нас совершенно точно не притронется, стоял на кухонной тумбе. Я проигнорировал его и сел на своё место за столом. Мать и отец растеряно сидели передо мной, смотря на меня так, будто увидели впервые. Долгое время никто из нас не произносил ни звука. Потом заговорила мама, сглотнув набежавшие слёзы: — Ты чуть не умер, Крэйг. Твоя выходка чуть не стоила тебе жизни. Неужели это та цена, которую ты готов заплатить за возможность приехать на вечеринку на своём автомобиле? — Я ведь был уверен в том, что мой сын не понторез… Ведь мы говорили с тобой об этом не так давно, и ты сказал мне, что не будешь использовать машину, как средство общения! — добавил отец. Он звучал настолько раздавленным, что я вынужден был отвести взгляд. У меня не было защиты против этого оружия, потому что его ещё никогда не использовали против меня. Ещё никогда я не пробовал на вкус родительское разочарование, и мне не понравилось, как оно ощущалось: из-за него сдавливало и першило горло, а в голове становилось глухо и пусто. Но они были разочарованы. И я был разочарован. Как же пиздецки сильно я ненавидел в себе сейчас абсолютно всё, всё то дерьмо до последней капли, из которого я состоял. Из которого состояли мои мысли, мои поступки, мои желания… кто это? Кто, блять, этот парень? — Крэйг, объясни нам всё прямо сейчас. Что с тобой происходит? Я поднял взгляд и посмотрел на каждого своего родителя по-новому: не как парень по другую сторону их разочарования, а как их прямой союзник в назревающем бойкоте Крэйгу Такеру. Ублюдок должен был понести наказание за всё то дерьмо, которое сделал, поэтому я собирался его добить. — Я лузер, — сказал я с презрением и получил от сказанного такое невероятное удовольствие, будто действительно отделился от тела и сумел набить себе морду. — Я просто блядская насмешка, я врун, я девственник и кретин. У меня не было никакой девушки: она просто пожалела мою тупую задницу, решив помочь мне выбраться из ямы, в которую я себя зарыл. Я гей. И единственный парень, которому было на меня не насрать… — Ты — ЧТО?! — Томас, — растерянно попыталась спасти ситуацию маму, а я схватился за неверие в голосе отца, как лезущий под машину самоубийца. — Я гей, папа, — сказал я с ненавистью, которая от начала и до конца посвящалась мне одному. Отец беспомощно переглянулся с мамой, взгляд которой становился всё жестче и отдавал явной готовностью проявить защитную агрессию. Это не было похоже на солидарность, поэтому он отчаянно потёр лоб рукой, нервным жестом одёрнул её и посмотрел на меня с тенью беспомощности. — Крэйг. Остановись. Выдохни, — говорил он скорее с самим собой, чем со мной, потому что я ощущал себя злым, но спокойным. Как со стороны наслаждающийся долгожданной расправой. — Ты же помнишь, как я учил тебя разговаривать? Каждое слово на своём месте. Каждое слово произносится обдумано… — Томас! Прекрати это сейчас же, — зашипела мама, угрожающе поднимаясь со стула. — Что, "Томас"?! Он пытается разозлить меня или что?! О чём говорит этот парень… Я не понимаю, о чём говорит этот парень! — Я говорю, что… — Крэйг! — серьёзно повысила голос мама. Я тут же прикусил язык, а отец задышал часто и разбито, пытаясь привести себя в порядок. — Сейчас ты встаёшь, задвигаешь за собой стул, а потом поднимаешься в свою комнату. Там ты успокоишься. Ты приведёшь свою голову в порядок, а себя — в готовность разговаривать. Я приду к тебе через несколько минут. Ты понял? Я поднялся с места и бездумно ушёл в свою комнату. Мне всё было понятно: мои родители ненавидят меня, но какая теперь разница? Плевать. Что сделает хуже?

***

Мама открыла дверь моей комнаты через семь минут, которые я провёл, неподвижно сидя на кровати, потому что, если бы я попытался занять себя хоть чем-то, точно бы расплакался. Я не хотел плакать: во мне и так теперь всё было жалким. — Ты не в порядке, — сказала мама спокойно и мягко. — Нет, — равнодушно ответил я, потому что, конечно, я не был. — Мы всё ещё можем попытаться сменить школу. Если ты подвергаешься буллингу со стороны ребят, то мы не собираемся закрывать на это глаза. Не прошло и месяца, а ты совершаешь поступки, о которых мы с отцом никогда бы и подумать не могли. Ты угоняешь машину, ты врёшь, ты ввязываешься в какие-то авантюры… Послушай, Крэйг, ты должен был сразу сказать нам про всё это, а не пытаться решить проблему самостоятельно. Ты наш сын, и ты заслуживаешь комфортного обучения… — Что насчёт остального? — без выражения перебил я. — Нас не беспокоит, что ты гей. Я моргнул в противоположную стену. На маму я не смотрел и не совершал лишних движений, всё ещё раздираемый попытками остановить наворачивающиеся на глаза слёзы. Мне только этого не хватало, чтобы достичь нового уровня никчёмности: уровня сопливого нытика. — Твой отец — человек из провинции, так что прояви снисходительность к его непониманию. Я объяснила ему все моменты, где он заблуждался, и все его вопросы были исчерпаны. Ссора за столом была совершенно ни к чему. Крэйг, он любит тебя очень сильно. Ты его сын, дорогой, и он примет в тебе абсолютно всё… Я обнаружил себя на осязаемой грани слёз: спазм сковал всё моё лицо, в глазах появилось боке… Оказывается, не так уж я и был готов к плохому исходу своих порывистых признаний. Внутри я так сильно боялся, что родители отвернутся от меня… Боже, какого чёрта я делаю? Я ведь серьёзно пытался вывести их из себя, я пытался заставить их сорваться на меня. — Прости, — прибито сказал я своим ногам. — Простите вы оба. Я ужасно поступал. Я делал с людьми ужасные вещи весь сентябрь… — Знаешь, ты прав, Крэйг. Остального я не знаю, но грубить родителям, чтобы сорвать свою злость и довести их беспокойство до состояния ярости — это явно не самый хороший твой поступок. Но нас волнует не эта выходка. И даже не эта выходка с машиной, в разумных пределах, разумеется. Нас волнует сама эта злость. Мама подошла ближе и села на корточки между моих ног, заглянула мне в глаза. Я посмотрел на неё, продолжая с невероятным усилием удерживать себя от плача. — Ох, Крэйг… Ну, и всё. Этот заботливый голос по-родительски ласково подтолкнул меня за черту, и я зажмурился в своём последнем тщетном усилии, а потом тяжёлые, вымученные слёзы взяли надо мной верх. Мама поднялась и обняла меня, так что я сдался и превратился в беспомощного ребёнка в её руках. — За что ты так сильно ненавидишь себя, милый? — тихо спросила мама, погладив мою голову. — Я ничего не стоящий мудак. Я так плохо обошёлся с единственными людьми, которые пытались сделать мою жизнь хоть немного выносимой, потому что думал только о том, как занять хорошее положение в школе. Я разбил машину. Я смеялся над парнями, которые проживают каждый свой день, как в Аду, я обидел парня, который пытался стать для меня кем-то, который, пусть и в невинном смысле, нравился мне, которому нравился я, и который определённо не заслуживал того, чтобы страдать из-за дерьма, которое творится у меня в голове… А потом я начал фальшивые отношения с девушкой, которая нравилась его лучшему другу, и ведь всё это время единственными людьми, заслуживающими того, чтобы с ними обращались, как с дерьмом, были именно те, к кому я отчаянно пытался пробить себе дорогу. — Ни один мудак не терзает себя переживаниями по поводу того, что он мудак, Крэйг. Это я тебе обещаю. Это не твоя вина. Никого из вас. Это проклятая школа не может обеспечить условия. Ты находился в безвыходном положении: не хотел терпеть издевательства и пытался справиться с ними любым доступным способом, в этом ты себя винишь? В том, что оказался без союзников, без друзей, в незнакомом городе. Вы подростки, Боже, конечно, вы все хотите себе авторитет. Крэйг, это нормально. Любой человек должен получать уважение в отношении своей личности и своего права быть кем-то. Так что позвони или напиши тому парню, кем бы он там ни был, и попроси у него прощения. Объясни ему всё честно, и я уверена, что он даст тебе ещё один шанс. Постарайся сейчас не отворачиваться от людей, которые к тебе добры, хорошо? Найди хоть кого-нибудь, с кем тебе комфортно и кто принимает тебя. Эй? Хорошо? Я кивнул. На большее у меня не хватило духу: показывать тремор в голосе, слабость, переживания… ещё какое-то время мы молча обнимались, а потом дверь тихо открылась и в комнату осторожно проник отец. — У тебя сложный период, да, парень? — сказал он пристыженно. — Но ты сильный, и мы будем с тобой, так что всё это окажется рано или поздно позади. Он сел на кровать рядом со мной и закинул руку мне на плечо, крепко к себе притиснув. — Но за выходку с машиной мы тебя всё равно накажем, — добавил он с робкой строгостью спустя минуту уютной, странной тишины, в которой мы оказались, когда волна сошла. EricCartman_SouthHS @ETCSHS. 29 spt. #SHS #SouthHS #SouthHighSchool #SHS_12thgrade #SHS_losers А я говорил, он на машину насосал ретвит Это же Такера? В квартале от дома Энни. Парень видимо не доехал до девчонок лол. Не знаю, живой или нет, у машины крышу режут. [фото] EricCartman_SouthHS @ETCSHS. 29 spt. #SHS #SouthHS #SouthHighSchool #SHS_12thgrade #SHS_losers Всё в порядке, Такера не хороним, так что вечеринку можно продолжать: Общий Доступ целый уехал с места происшествия с папочкой.