Лузер

Я проснулся от робкого стука в дверь. Этому дому робкого было свойственно примерно ничего, поэтому глаза я разлепил сразу, будто и не спал. Голова гудела, ужасно болело и тянуло всё, что пострадало во вчерашней аварии. Я посмотрел на экран телефона: десять часов утреннего времени. Через четыре часа нам с мамой предстояла нудная поездка в участок, где я должен буду объяснить обстоятельства аварии и приложить к этому зафиксированные повреждения. Потом мы встретимся с независимым экспертом и будем тратить день, оформляя каждую царапинку. Потом попрощаемся с машиной на неизвестное число долгих дней: её должны будут привести в порядок. Мысли о суете неприятно загрузили мне голову, и я совсем забыл, сонный и неготовый к такому объёму дел, о том, что стало причиной моего пробуждения. Стук повторился: кто-то был сегодня на удивление выдержан и терпелив. — Да, — откликнулся я, садясь в кровати и начиная осторожно, чтобы не задевать лишний раз нос, тереть лицо пальцами. В комнату вошла Триша, имея при этом такое лицо, будто она сама не знала, что делает, и была этим озадачена. Я хотел дежурно пошутить, не собирается ли она снова брать мои вещи, но слов для шутки не подобрал: настроения забавляться у меня совсем не было. Сестра посмотрела на меня долго и внимательно, потом присела рядышком на кровать, подогнув под себя одну ногу. Я скопировал её позу и кивнул. — Родители что, наказали тебя за то, что ты гей?.. — спросила она с таким ошеломлением, что я и сам удивился. Я моргнул в ответ, укладывая в голове услышанное. — Какого хрена ты вообще так решила? Конечно нет. Плечи Триши опустились, расслабленные. Теперь она поморгала мне в ответ, ужилась с этой мыслью и откинулась спиной на кровать, звучно выдохнув. — Боже, я думала, что они реально это сделали! — сказала она бледным стёклам выключенных ламп, а потом перевернулась на живот и пробормотала что-то неразборчивое в покрывало. Я схватил её мельтешащую ногу в руки и чуть не обалдел от боли, пробившей левую сторону моего тела с выжимающей слёзы отдачей в глаз. Ногу её тем не менее я неласково пощекотал, она взвизгнула, забрыкалась и собралась меня пнуть, но пожалела. — Ты придурок! — заявила она. — Зачем вообще я решила с тобой заговорить, идиот! — У нас теперь мир? — буднично спросил я, будто воспринимал нашу ссору, как её детскую игру в куклы или что-то подобное. — Ну конечно, ты же чуть не умер! — удивлённо вскрикнула она. — Никакой мужик не стоит того, чтобы вот так вот попрощаться с братом. — Ну я просто пиздец как польщён, Триша, — я закатил глаза в ответ на её кривляния, и она снова примерилась дать мне куда-нибудь пяткой, вновь отказавшись от этой идеи. — Мы с ним поссорились. Так что, возможно, ты был немного прав. Но я сейчас не хочу это обсуждать, так что лучше расскажи, за что они тебя наказали. Это было похоже на моих родителей: ничего не рассказать второму ребёнку. Если бы я не был в курсе того, в чём причина домашнего ареста Триши, то хрен бы они и мне сообщили обстоятельства её наказания, отправив выяснять все интересующие меня вопросы самостоятельно и напрямую. Скорее всего, Триша обрывками уловила нашу ссору, а разговор в комнате прошёл мимо неё, так что, спросив утром у родителей, что же такое случилось, она была отправлена общаться со мной. Поэтому я собирался наговорить ей глупостей. — Нет, вчера я ввязался в уличную погоню, потому что работаю закладщиком. Меня сдали, и мне пришлось уходить от пятерых амбалов и полицейского патруля. Они пытались подстрелить меня с вертолёта. Было наслаждением видеть, как лицо Триши меняет выражение с удивлённого на злое. Я собирался продолжить легенду и добавить ещё каких-нибудь элементов боевика, но с моей сестры оказалось достаточно и вертолёта, поэтому она всё-таки пнула меня, но я поймал её ногу и вывернул, как душащий добычу крокодил. Триша завизжала и принялась вертеться, убегая от острой вспышки боли. — Крэйг, отпусти! Ай, ну ты что, полный идиот?! — Моими руками тебя Господь наказывает, — сказал я важно, выпуская её ногу. Триша тут же убрала все свои конечности из зоны поражения и обиженно уставилась на меня. На самом деле я был очень рад тому, что наша с ней игра в молчанку была закончена, просто не знал другого способа выразить эту радость. Мы с ней очень редко проявляли друг к другу теплоту на словах или тактильно, по умолчанию зная, что у нас тут безопасное пространство, поэтому, когда наступал какой-нибудь особенный момент, чтобы заниматься всякими вещами типа объятий, нас всех немного сковывало в руках и ногах. — Расскажи нормально, — надулась она, подбирая колени к подбородку. — Нечего рассказывать, — я пожал плечами. — Я угнал машину. — А потом разбил её? — в ужасе прошептала Триша. — Туше, — без веселья улыбнулся я. Триша издала тихий потрясённый звук и надолго чему-то задумалась. Я примерно предполагал, какой вопрос она задаст следующим, поэтому заранее приготовился рассказать ей то же, что вчера выложил родителям. Хватит с меня уже вранья. — А почему ты угнал машину? — естественно, спросила она. — Потому что пока ты обнималась с футболистом, готовясь потом провести вечер за заседанием клуба жирдяек или любым другим из ста одного отстойного клуба, в которые тебя приняли, меня не приняли ни в один. Я лузер в своей школе, и я, типа, из кожи вон лез, чтобы доказать другим ребятам, что я тоже крутой. Популярная девчонка предложила мне разыграть с ней отношения, и я угнал машину, чтобы подвезти её на вечеринку… Я почувствовал во рту металлический привкус: долгая история о моём плохом поведении стала причиной открывшейся ранки во рту, и из прокушенного языка снова начала необильно течь кровь. — Хотя родители запретили тебе брать её в пятницу, — закончила за меня Триша, сложив картинку целиком. — Охренеть… Как ты на такое решился?! Она спрашивала без осуждения, из чистого подросткового любопытства, потрясённая моей выходкой, но у меня всё равно ожил и заворочался в груди стыд. Это чувство долго ещё будет меня грызть. Я откинулся на спину, раскинув руки, и тоже поразглядывал немного знакомый вдоль и поперёк потолок прежде чем ответить на вопрос, на который я и сам не знал ответа. — Я сам не понимаю. Наверное, с ума сошёл из-за блядской школы. Жаль, что для того, чтобы с меня сошло это безумие, понадобилось вырубиться, угодив в аварию, из которой я чудом выбрался не калекой.

***

Бебе написала мне вечером. Честно говоря, я и вовсе не ждал, что она попытается общаться со мной после случившегося, по умолчанию решив, что все наши с ней планы обнулились. После произошедшего настроения играть в бойфренда у меня не осталось совсем, возвращаться в школу мне не хотелось, и я умножил свои вынесенные из ситуации уроки на всех участников школьной заварушки, поэтому был в крайней степени озадачен получить от Бебе сообщение. Тем не менее, она сухо поинтересовалась у меня моим здоровьем и, получив в ответ такой же сухой отчёт, рассказала мне, что я был темой номер один для обсуждения на вечеринке. Я не отвечал на поток её сообщений, почти равнодушно вчитываясь в то, о чём болтали Жеребцы и приближенные к ним девчонки. Оказалось, что мнение на мой счёт разделилось, и нашлись среди футболистов отбитые не до такой степени, чтобы раздувать историю со сплетнями и подколками из аварии, в которой я мог бы погибнуть. Но, естественно, большинство участников интересной дискуссии настаивали, что я заврался, лезу, куда не следует, и вообще, если я не умею водить, нечего было и садиться, и что было бы невероятно страшной трагедией, если бы я убил красоток. Потом в разговор влез Стэн, припомнив, как я его подвёз до посиделок у Картмана, и все дружно принялись ему сочувствовать, воображая страшные картины того, как моя неумелая езда могла привести к смерти квотербека, и что ж, блять, без такого квотербека делала бы Южная Старшая Школа? Я ответил, что без такого квотербека школа вздохнула бы с облегчением, но Бебе не оценила моего настроя демонстрировать сарказм и игнорировать ситуацию, посоветовав сосредоточиться на том, чтобы не высовываться и продолжать играть. Тогда и я быстро растерял настрой ёрничать. Для меня произошедшей аварии оказалось достаточно, чтобы принять решение бросить эти сомнительные игры и принять как данность то положение, которое мне предлагали занять Жеребцы. Врать и выкручиваться я был не мастер, а все мои природные таланты, например, хамить или не париться, никто в этой школе не оценил, так что… Школа не была так важна, чтобы гробить ради неё свою жизнь и влипать в травмоопасные неприятности, не было в ней и таких вещей, которые бы оправдали моё враньё родителям. Я не образец хороших манер и не самый послушный мальчик, но пошли бы такие приключения нахуй. Я предпочитал развлекаться спокойнее и без последствий. Остросюжетные школьные драмы порядком успели мне надоесть, и впутываться в них снова… я просто не хотел. По крайней мере, не прямо сейчас и не таким образом. Я не смогла тебя вытащить, но я уверена, что если ты надавишь на Картмана, то он удалит твиты. Но без плевков в еду, окей? Просто прижми его немного. Сейчас надо просто не реагировать на это остро, как будто бы оно прошло и забылось. Я издал возмущённый звук в пустоту, не сумев сдержать неприятного удивления. Прошло и забылось. Что? То, как я рыдал вчера? То, как чуть не умер? Как мои родители были напуганы и разочарованы?

Бебе, остынь. Я под домашним арестом, я весь вечер торчал в участке и автосервисах, мои родители до сих пор не в себе из-за случившегося. Какое прошло и забылось?

Чего они бесятся, если ты не виноват в аварии? С кем не бывает происшествий.

Я угнал машину

Бебе много раз пыталась написать ответ, но раз за разом стирала написанное и набирала снова. В конце концов она мне и вовсе позвонила. — Ты что, ебанулся? — спросила она у меня вместо приветствия. Сказать мне было по этому поводу нечего. Я устал объяснять каждому интересующемуся у меня обстоятельствами, какой я страшный придурок, к тому же, от долгих разговоров у меня болела рана во рту, поэтому решил пропустить ту часть, где мне стыдно, и сразу перейти к неизбежным итогам этого разговора. — У меня нет больше настроения играть в бойфренда, Бебе, — я пожал плечами самому себе, потому что она, разумеется, видеть этого не могла. — Я устал врать. Так что извини, не будет такого. — Не будешь на Картмана давить? — уточнила она. — Или вообще ничего не будет? — А чего ты ещё хочешь? — устало спросил я, надеясь, что никаких новых предложений и великолепных идей за этим не последует. — Ну, кампания. — Если ты хочешь делать со мной дружескую кампанию, я не против, но играть в отношения я больше не собираюсь. Бебе какое-то время просто дышала мне в трубку, тяжело думая о чём-то своём. — Окей, — решила не настаивать она, и я выдохнул с облегчением. Зная её, я заранее настраивал себя на долгий тяжёлый спор, но всё прошло на удивление легко. Может быть, авария была немного нужна всем нам, чтобы остыть и включить голову, потому что мы слишком сильно заигрались в это дерьмо, вот оно и зашло слишком далеко. — Но это было интересно, — скрывая смущение за весёлым тоном, поделилась впечатлениями Бебе. — И какая конкретно часть моего унизительного опыта тебе больше всего понравилась? — с фальшивым любопытством поинтересовался я. Бебе ответила презрительным хмыканьем — её обычное отношение к моим шуткам. — У меня никогда не было парня, и было интересно узнать, как это, когда ты с кем-то в особых отношениях. Я помолчал, не зная, что ответить на это неожиданное признание. В конце концов я снова пошутил, потому что мне было трудно выбрать, какую эмоцию транслировать в ответ: — Ну, у меня тоже никогда не было парня, так что в чём-то я могу понять тебя. Бебе рассмеялась, и я тоже улыбнулся динамику. Поговорить честно после того, как все карты были выложены на стол, и я остался с пустыми руками, было приятно. Я ведь именно этого и хотел: просто общаться, без всяких этих игр. Чудом было то, что случилось столько странных и местами ужасных вещей, но сейчас мне было спокойно: впервые за весь месяц я ощущал себя легко, свободно, честно и по-настоящему, и что-то из того прошлого меня, легкомысленного и не любящего загружать голову лишней ерундой, медленно и осторожно начинало просыпаться, подавая мне знаки. — И что ты будешь делать теперь? — спросила Бебе. У неё был странный, приятный голос, когда она сбрасывала с себя образ стервы и не прикладывала лишних усилий, чтобы выбирать слова. Просто общительная девочка с приятной харизмой важной особы, которой палец в рот не клади. В этот момент я даже немного понял, почему Клайд был от неё без ума. — Постараюсь извиниться перед парнями, — ответил я, и сердце разок ударило не в темп. — Твиком и Клайдом? Я утвердительно помычал в ответ, стараясь не сильно развивать мысли в этом направлении. Я ведь мог остаться ни с чем, предложив им извинения, и это будет справедливо, а сейчас я, ну… наверное, дорос до того, чтобы по-настоящему хотеть с ними общаться. Обронённое Твиком признание: специально или случайно, надуманное или нет, что-то во мне пошевелило. Я не сильно беспокоился об отношениях, увлечённый своим авторитетом сильнее, чем попытками присматриваться, так что вообще не думал о Твике в романтическом смысле ни разу до того, как понял, что значили его слова, да и сейчас у меня в голове с большим трудом укладывалась эта мысль, о том, как было бы, если бы были мы, но интерес ожил, сердце стучало, щёки горели, и сопутствующее нашим редким эпизодам общения волнение обрело черты подросткового любопытства: желания попробовать и узнать, как это, когда ты в отношениях. Но если просто дружба — это всё равно хорошо. — Эй! — напомнила о себе Бебе, — я делаю тебе комплимент, так что будь добр и отреагируй! — Что? — опомнился я. — Я говорю, что немного завидую твоему мужеству, — повторила она задумчиво. — После всего этого найти силы попробовать наладить отношения будет трудно, но ты всё равно пытаешься поступать правильно. Ну, это было не совсем верным выводом: я делал это не под эгидой правильных поступков, без обещаний стать хорошим и молиться Господу трижды в день. Тем более не зарекаясь вести себя как ублюдок, а совсем наоборот. Я собирался без лишних расшаркиваний общаться с Жеребцами на единственном понятном им языке: суя им в зубы, что бы там мне ни говорил Твик про провокации и поводы. У меня не было желания возноситься над ситуацией, но кое в чём я с Твиком был согласен: это дерьмо не стоило того, чтобы трепать себе из-за него нервы, и было здравым решением не нарываться лишний раз и отойти чуть в сторонку от их странных правил, где нельзя и зад почесать в страхе наполучать твитов, пестрящих попытками разгадать, герпес у тебя, гепатит или чесотка. — Не вижу ничего крутого в том, чтобы выносить дерьмовое отношение, — со скепсисом ответил я. — Да я тоже, если по правде, — поддержала меня Бебе. — Но я бы так не смогла. Я люблю девчонок и не хочу терять возможность спокойно болтать с ними. И мои родители точно не поймут, почему это надо мной смеются в школе. Что-то упрямое и напряжённое прозвенело в этой деланно будничной фразе, но я сделал вид, что пропустил это мимо ушей. Как я и думал, у каждого в этой школе была своя особенная битва, и в её сражение у меня не было желания влезать: она нашла, как с этим справиться. Теперь этот способ должен был найти я. — Ты в другой ситуации, разве нет? — Разве да, — согласилась Бебе, и на этом мы вопрос со школой закрыли. Она поделилась со мной на всякий случай списком фильмов, которые можно смотреть на первых свиданиях, припомнив мне мой провал с комедией Б-категории, мы попрощались, и я быстро уснул, вымотанный днём, полным возни с документами, и довольный тем, на какой ноте он закончился.

***

Череда примирений, выходов отношений на новый уровень и возможностей отказаться от всего лишнего вдохновила меня, но я не очень-то сильно этим вдохновением проникся, готовясь обороняться от колкостей и вполне принимая то, что в ответ на моё внеочередное предложение дружбы парни могут ответить мне отказом. Я знал, что нельзя метаться между Дьяволом и глубоким синем морем, наделать кучу дерьмовых поступков, а потом сделать вид, будто ничего этого не было, так что рассчитывал на то, что есть ещё такие последствия, с которыми я не встретился. Я готов был принять и их: раз уж начал предлагать примирение, предварительно ранив так много людей, воспользовавшись их добродушием, то изволь выносить и не выпендриваться. В понедельник утром было дождливо. Водить самостоятельно мне не светило теперь до Рождества: наказание родителей было справедливым, но строгим, так что до зимних праздников я буду ездить за рулём только под присмотром взрослых и только во время, которое для этого будет выбирать моя мама. Кроме того, следующие три недели я буду находиться под домашним арестом, выйти из-под которого я получал право только в самых особенных случаях. Например, если внезапно заболею холерой и должен буду срочно мчаться в больницу. Или если незаметно сбегу, естественно. Так что ехать в школу пришлось на автобусе. Маршрут, по которому до школы добирались мы с Бебе, не захватывал никого из крутых парней, кроме того, все они, так или иначе, добирались до школы самостоятельно или на чужих колёсах, поэтому доехали мы тихо. Никто не решился заводить со мной разговоров по поводу происшествия или смеяться надо мной по любому поводу, какой первым в голову придёт, потому что никто из старшеклассников не успел пока отойти от случившегося и решить, удачное это время для хохм или надо всё-таки подождать ещё немного. Но смех меня больше не приводил в возмущение, теперь мне не перед кем было делать имя: захочу — огрызнусь, захочу — предложу драку. Уверен, последнее вежливое предложение остановит много невежливых попыток вывести меня из себя. Парковка была полной, двор — пустым. От дождя все попрятались по коридорам и кабинетам, ожидая начала первого занятия, и мы с Бебе тоже попрощались на входе, потому что идти нам было в разные стороны. Я направился к своему шкафчику, собираясь приготовиться к горячо нелюбимому занятию алгеброй и игнорируя шевелящееся в животе волнение. Мне предстоял очередной сложный разговор, но я был готов к нему. Во всяком случае, так мне казалось, пока я не увидел того, с кем решил затеять непростую беседу. Твик стоял возле кабинета, о чём-то с серьёзным видом разговаривая с Дуги. Рыжий парень был ростом ниже и тоньше его чуть ли не в два раза, и я застыл, рассматривая своего одноклассника, занятого своей ежедневной школьной рутиной… Мимо меня, пока я одухотворённо и неподвижно пялился, переживая свои незаметные глазу эмоции неоднозначного толка, в класс прошествовал Диксон, и с немалым усилием врезался в моё плечо, качнув меня. Я засмотрелся, совсем не заметив его приближения, так что расплатился за это острой вспышкой боли в ушибленной руке. — Здарова, Пол Уокер, — хохотнул шутник, вальяжно заходя в класс. Я со злым спокойствием проводил его спину недолгим взглядом и снова посмотрел на Твика, чтобы, наконец, заговорить с ним, но… он смотрел на меня — тоже странно, с непонятным выражением человека, провалившегося в собственную голову, и я застыл, прекратив баюкать руку. Что-то остро вспыхнуло на самом дне моих глаз, дёрнуло сердце за невидимую ниточку, и оно зашлось грохотом. По коже пробежал табун мурашек, живот напрягся и затянул… три секунды мы с ним цеплялись друг за друга стеклянными взглядами, не имеющими никакого конкретного выражения, а потом длинно зашагали друг другу навстречу и зацепились руками, влипли друг в друга. Такое со мной произошло впервые: что-то, в чём голова не принимала никакого участия, а только тело, руки и бешено бьющееся сердце. В нос мне ударил душащий запах средств для стирки, цитрусового химозного шампуня, жара, который бывает только когда так сильно волнуешься, и мы оба на несколько секунд забыли о том, что вокруг существует школа. Просто стояли и неподвижно обнимали друг друга под свист, улюлюканье и смех. Что мне теперь говорить или делать, я не знал. Расцепились мы так же одновременно и так же неловко. Твик дёрнул на меня напряжённый, внимательный и тронутый испугом взгляд, потом опустил его в пол и отступил на два шага. Я сглотнул напряжённым горлом, осмотрел его и отупел, совсем не представляя, как себя повести. План был прост: извиниться, и чтобы заслужить это прощение, я был готов на долгий, терпеливый и упорный труд, но получил… что я получил? Я был прощён? Или он просто волновался? Решив, что мне стоит отступить, пока ситуация не превратилась в совсем нерешаемую загадку, я убрался в туалет, где умылся холодной водой и долгими уговорами угомонил разошедшееся сердце, бьющее в рёбра с невиданным энтузиазмом. Наверное, имитации чего-то такого и ожидала от меня Бебе, прося обниматься с ней более естественно. Смотря на своё лицо, обалдевшее и глупое в отражении чистенького зеркала школьного туалета, я про себя рассмеялся над этой просьбой, осознав её абсурдность: нет уж. Я немедленно получил бы Оскар без церемонии и расшаркиваний, если бы сумел сымитировать такое.

***

Может, было малодушным поступком после бурного начала дня ударяться в избегание, но я делал это даже не из какой-то особенной необходимости, а просто потому, что не хотел делиться со школой ничем личным: о бурном воссоединении поссорившихся товарищей уже был написан новый набор невиданных предположений, о чём мне любезно сообщили приходящие на часы оповещения, так что, трусливо это было или не трусливо, но я был смущён и не хотел добавлять себе поводов смущаться ещё сильнее. Твик был со мной и моим избеганием полностью согласен, так что разговор сам по себе передвинулся на длинный перерыв. Брататься в кафетерии я считал не самым приятным вариантом. Брэду Диксону полюбилась шутка про Пола Уокера, и он с радостью её шутил при любом удобном случае. Несколько раз у меня поинтересовались тем, не повредил ли я в аварии рот или задницу. Куда ни пойди, везде находился какой-нибудь прыткий любитель острот, и, зная любовь Клайда покричать и подраться, я собирался отправиться в единственное место, которое могло послужить нашему назревающему примирению надёжным укрытием: на стадион, под осеннюю морось. Я не хотел никого умолять и уговаривать, поэтому написал Твику на Фейсбуке короткое пригласительное сообщение и отправился в сырость, прикрыв голову зонтом и капюшоном. К середине осени небо мрачнело всё сильнее, дождей было всё больше, и шли они дольше. По крайней мере, мне не придётся жалеть о домашнем аресте. С другой стороны, было бы мне, куда пойти. Я оторвал голову от телефона, услышав быстрые шаги. Ко мне спешили двое: высокий мрачный парень и его крошечный приятель, в сосредоточенное лицо которого я впился взглядом так, будто мы не виделись неделю. Я не знал, как пойдёт наш разговор и к чему мне стоит готовиться. Собственное сердце забралось в горло. — Привет, — первым заговорил Твик, для вида протирая сидение рукой и садясь на него. Клайд подумал и опустился на соседнее, только пытаться вытереть своё место не стал. Он молчал и не выглядел ни дружелюбным, ни злым. Только Бог и знал, что творится у него в голове. — Простите, парни, — извинился я. Мне действительно было стыдно, поэтому я постарался вложить в эти два незамысловатых слова всё раскаяние. Говорить было больно: прикушенный язык опух и тёрся о зубы, но даже без травм во рту я вряд ли нашёл бы больше слов. — Я за тебя переживал, — смущённо отозвался Твик, смотря себе в ноги. Я ломко улыбнулся, но быстро спрятал радость. Пока что радоваться было нечему. Что ещё добавить я не знал. Все втроём мы молчали и мёрзли, думая о своём, пока в конце концов Твик не выдержал и не одарил нас лекцией: — Я тоже зря на тебя давил. Я не должен считать себя самым правым, так что… так что я тоже виноват. Я, ну… я могу поверить, что ты просто не был готов ко всему этому. Я иногда думаю, что дело вообще не в школе. Что это мы сами — отстой, наш этап. Это же мы сами играем в эти игры про лузеров, про победителей, и, пока мы будем это продолжать, оно будет продолжаться… — Слова настоящего лузера, — улыбнулся я. Твик усмехнулся в ответ: мягко и без злобы. — Ты прав, — с горькой радостью сказал он и пожал плечами резким быстрым движением, — я всегда был лузером и никогда не был с другой стороны, а ты… А я наоборот. Что ж, мы так долго говорили о том, как важно не смотреть на ярлыки, что совсем забыли обратить на них внимание: вот это дерьмо нас и подвело. — Ты всё ещё жалеешь? — осторожно спросил Твик. — Да, — я ответил честно. — И долго ещё буду жалеть. Но я, типа, не хочу больше быть полным придурком. Я может и правда искал в вас замену, но это не отменяет того, что вы хорошие парни, и что мне было интересно общаться… ну, по крайней мере, с одним из вас, — я перевёл взгляд на Клайда, ожидая того, что он присоединится к разговору, но он молчал и был всё так же погружен в тяжёлые думы. Я отвернулся, решив не допытываться. Это было странно — то, как он себя вёл, но для меня, наверное, любой сценарий его поведения, где он не желает мне гореть в Аду, казался странным. — Мы попробуем подружиться ещё раз, — Твик тоже понял, что Клайд останется при своих мыслях, и закончил неловкий разговор. — Ты в порядке? — Я буду, — коротко ответил я, заламывая пальцы, чтобы унять дрожь и зуд. Тело запомнило место и настроение, так что требовало сигарет, но никто из парней не курил, так что и я терпел: одному не хотелось. — У тебя здесь… пиздец уныло, — вдруг заявил Твик, пошевелив носком ботинка лежащий под ногами листик. Листик заскрипел на песке, Твик вздрогнул и прекратил. Твик снова попал в точку. У него вообще был талант выбирать слова сбивчиво, но верно. Мне было здесь уныло, но ведь и приходил я сюда вовсе не для того, чтобы порадоваться: я приходил сюда грустить, тосковать, вспоминать, жалеть себя и гладить свои злые обиды. Я посмотрел на пустой стадион, на мокрую искусственную траву, выкрашенную в ровные белые линии: длинное поле, ждущее своих игроков, и мне стало тоскливо, а ещё — любопытно. — Ты никогда не хотел играть? — Нет. Мне никогда это не нравилось. Я перевёл на Твика взгляд, столкнувшись с его ждущими голубыми глазами. Мне хотелось бы, чтобы когда-нибудь эта унылая тоска исчезла, но, кажется, школа не оставила мне шансов. Клайд шмыгнул носом, и Твик слегка вздрогнул в плечах, снова уставившись на поле… разговор был исчерпан, так что, я думаю, нам оставалось только уточнить это ещё раз: — Вы сможете меня простить, парни? — Ты разозлил нас, — впервые сказал что-то Клайд. — И ты сильно нас обидел. И ты… неважно. Но если Твик всё ещё считает, что за тебя говорит… типа, непринятие, а сам ты совсем другой, то я готов дать тебе шанс. Но первый и последний. До этого я тебе никаких шансов не давал. Вот что он сказал. Видно было, что это он вымучил самостоятельно, без поучительных лекций Баттерса и без фальшивого согласия из нежелания ссориться с другом. Я не могу сказать, что был невероятно счастлив слышать подобное, но Клайд был со мной честен, так что я кивнул. Он кивнул мне в ответ. Мы нескоро ещё сможем общаться хотя бы как приятели, но это, наверное, не невозможно.

***

Я был под домашним арестом и нарушать этот арест у меня не было ни одной причины, поэтому я проводил много времени с отцом, смотрел Игру Престолов через день, иногда делал вид, что стараюсь над домашней работой, и играл с Тришей в приставку. Мы решили все проблемы с документами, мои ушибы перестали болеть, а рана во рту затянулась, так что авария была благополучно забыта. В школе за несколько этих тихих дней ничего особенного не произошло. Жеребцы мусолили тему Пола Уокера, пока не исчерпали её окончательно и не переключились на парня с диабетом, чтобы доставать его скороговорками на переменах. Они также пытались дрессировать муравьёв воровать у него сок и сахар. Клайд больше не возражал, когда я садился за их столик. Первые два обеда прошли в неловком напряжении, но потом я увидел, как Кевин пытается разобраться в одной невероятно старой азиатской ретро-игре, которая была у меня много лет назад, ещё во времена моей первой сеги. Я пристал к нему, делясь опытом и подсказывая, а потом за нашу сторону столика пересел Твик, к которому присоединился Дуги. Нам стало тесно, но весело, и мы потратили весь перерыв, кормя чьего-то подыхающего котёнка творогом, общаясь с малолетней девчонкой и посмеиваясь над постной мордой главного героя. Твик страшно переживал за всех персонажей затянутой скучноватой саги про безэмоционального мстителя-имбецила, Дуги молчал и с восторгом глядел, Кевин играл, а Баттерс радовался жизни и болтал про погоду, кошечек-собачек, уроки, домашние дела, прогулки, девчонок и ещё сотню странных тем. Клайд сидел со своей стороны стола один, к нашему занятию не проявил абсолютно никакого интереса, но и протестующим тоже не выглядел. Просто пил молоко и безучастно глядел в стену, постоянно думая какую-то тяжёлую мысль, делиться которой он с нами не собирался. Я не знал о нём достаточно, чтобы сделать какие-то выводы, и недостаточно хорошо знал Твика, чтобы интересоваться у него чужим настроением, поэтому не лез и решил оставить Клайда разбираться в себе самостоятельно. Вечером того же дня, когда я лежал, слушая Оливера Три, с неумным видом глядел в приоткрытое окно, за которым шумел ливень, и крутил в руках телефон, мне написал Твик. Итак, у тебя был Dreamcast Я улыбнулся в экран и снова вгляделся в черноту за окном. Твик не вёл себя со мной никаким особенным образом. После того утреннего эпизода он больше не подал мне ни одного знака, и я принял это, потому что, если подумать, то сам я ни за что не стал бы… встречаться с собой, если бы был на его месте. Не из-за чего во мне было испытывать неописуемый восторг, ну и ладно: я и так получил много. Это показалось мне достаточно разумным: то, что человек, достаточно раз ни за что кем-то униженный, быстро потеряет к нему всякую симпатию, даже если вдруг произойдёт чудо и этот ублюдок решит стать хорошим парнем и отличным другом. Но всё-таки, если включить фантазию и просто представить: это было бы интересно. Когда я впервые предположил, что гей, мне было четырнадцать. С парнями, с которыми я пронёс тёплую, ни к чему не обязывающую лёгкую дружбу через всю среднюю и старшую школу, закончившуюся тут же, как я уехал, мы сидели дома у Мэтта и впервые пили что-то крепче украденного у родителей пива. Брат Мэтта подарил ему на день рождения бутылку бурбона, и он, любопытный до нового развлечения, позвал нас, своих товарищей, разделить с ним увлекательный опыт. Я тогда не выпил много, потому что вкус и ощущения меня не впечатлили. Крепкий алкоголь жёг рот и выворачивал желудок, и я не сразу понял, что пить надо или крошечными глотками, или сперва делать долгий выдох, опрокидывать в себя бурбон, а потом медленно вдыхать… В общем, я разбирался в технике, товарищи обгоняли меня и на глотки играли в «Кто больше?», а потом алкоголь неожиданно втёк нам в кровь, ударил в голову, и нас прорвало на грязный трёп. Разговаривали мы, разумеется, о девчонках. Рич с упоением рассказывал о том, как дрочил и представлял, что ласкает грудь самой первой красавицы школы, Мэтт в ответ рассказывал ему о том, как у него «сводит яйца», когда девчонки ради забавы садятся к нему на колени, Скотт удивил нас неожиданным (и скорее всего выдуманным) опытом работы языком и посоветовал хвастаться перед девчонками размерами, но не давать проверять так сразу, чтобы им сильнее хотелось залезть к тебе в штаны… в общем, говорили они что-то такое, и в воздухе начинала ползти похотливая дымка… Мэтт изменил позу, сведя ноги, и я тоже сел так, чтобы моим приятелям не открылась тайна о моих собственных предполагаемых размерах… и ничего такого стыдного и странного в этом с одной стороны не было: мы, пьяные, болтали о сексе, которого ни у кого из нас, естественно, не было и не будет ещё очень долгое время, но если парни испытали свою эрекцию законно, то у меня член встал только потому, что я представил, как Рич дрочит, как сводит яйца у Мэтта, какой член у Скотта… После я какое-то время пытался убедить себя в том, что это не стоит лишнего внимания. Что, мало ли какие мысли могут полезть в голову пьяному подростку, но потом всё чаще ловил себя на том, что оцениваю парней. Что мне интересно, какие мышцы накачал себе Мэтт, что мне важно не смотреть на член другого парня в туалете, и многие разные мелочи… Я, в общем, легко с этим свыкся. Не помню, чтобы у меня были серьёзные потрясения, так что это просто было так. С тех пор я иногда, бывало, думал о ком-нибудь из парней в неподобающем смысле: в основном о сексе. Мне было приятно, когда парни открывали мне секреты, но особого энтузиазма в поиске партнёра я не проявлял. Мне казалось, что когда-нибудь это просто произойдёт само собой, и что мне просто никто особенно не приглянулся, и что иногда об этом приятно подумать в душе или в комнате, открыв Порнхаб, но шевелиться и претворять фантазии в реальность… не помню, чтобы меня когда-нибудь всерьёз это волновало. Всё это подвело меня к следующей мысли: я вообще не представлял, как надо вести себя с парнем, но мне было бы это интересно. И если длинные языки моих приятелей рассказали мне много разных фактов о том, как стоит обходиться с девчонкой, и я имел примерное представление о том, какие модели поведения могут сказать им о чём-то… то общение с парнями, выходящее за пределы дружеского, было загадкой, которую хотелось разгадать. Может, это не было воплощением какого-то светлого и великолепного образа романтических отношений, который в изобилии рисовала литература, но я ощущал зуд в пальцах, и сердце любопытно просилось наружу, тяжело стучась в груди. Мне была интересна идея об отношениях, и я увидел в нашем внезапном акте дружелюбного общения ивовую веточку, за которую можно попробовать схватиться. Ему же тоже интересно? Если просто допустить, что хоть немного?

Это была моя первая сега. У меня был набор из двадцати игр к ней, и Shenmue была там. Не знал, что её эмулировали для ПК

Забавно было смотреть на то, как парень, игравший в фиктивный брак ради вечеринки, занимается чем-то подобным. Я не смог понять, с обидой это было написано или как дежурное замечание, поэтому поморгал экрану и решил проигнорировать колкость.

Да брось, это же просто игры

Но ты хорош в играх. Это довольно лузерское занятие Я был неплох в флирте с девчонками. Девчонки так говорили, во всяком случае. Я мог долго поддерживать с ними разговор, по спирали уводя его в глубину. Такое работает с парнями?

О, да ну? Чем ещё обычно занимаются лузеры?

Твик ответил коротко: Рыдают ;) Я усмехнулся и прокрутил телефон в руке, зажав двумя пальцами. Ладно, это не работает. Или Твик просто не умеет вести эти диалоги. Пока я думал над своим следующим шагом, Твик спросил: Ты в норме? Тебя ведь наказали за случившееся. То есть, я просто хочу знать, всё ли нормально между тобой и родителями. С родителями у меня всё было нормально. Вчера отцу позвонили и сообщили о том, какой послужной список я успел себе нажить за всего-то один месяц, но иногда моя семья — это образец чего-то восхитительного, что рисуют научно-популярные книги по воспитанию детей, а иногда… иногда это просто странная семья со своими странными делами внутри. Мой отец обрадовался: ему было приятно слышать, что я не принял травлю со смирением и пытался драться, поэтому сначала он показал мне большой палец, а потом разразился руганью и обещаниями навести в школе порядок. Это было смелое заявление, о котором я мог бы сказать Твику, но мне внезапно захотелось сказать ему совсем другое.

У тебя есть Скайп?

Твик не отвечал долго. До этого его ответы приходили быстро, а теперь он пропал на семь длинных минут, прежде чем поделиться со мной тайной. Я тут же отправил ему запрос и, как только он его принял, позвонил ему. Он сидел за столом, с тревогой смотрел в камеру и выглядел… — Ты что, одевался? — спросил я, щурясь в экран своего телефона. — Нет, — тут же возразил Твик и вспыхнул в щеках. Как и все люди с бледной кожей, он очевидно краснел. Я фыркнул и не стал подкалывать его по этому поводу, тем более, что это было совершенно очевидно. Вот на что он потратил свои семь минут тишины: он выбирал рубашку и предпринимал, вероятно, какие-то безуспешные попытки уложить волосы. Те, что постоянно падали на лоб, сейчас были пальцами убраны на макушку, и Твик не шевелился, чтобы они там и оставались. Я позвонил ему, лёжа в кровати в домашней футболке и с растрёпанной головой, и не потратил ни секунды на то, чтобы каким-то особенным образом приготовиться к разговору. Без всякой на то причины мне стало из-за этого печально. Я дозированно и в мелочах узнавал о Твике всё больше, и мне это не нравилось: он был тревожным, нервным парнем, всегда готовым к атаке и всегда переживающим о том, какое впечатление он производит на людей. Хотя он довольно часто и с должной уверенностью в своей правоте говорил о том, как важно и ценно быть собой, быть свободным и увлекаться, чем хочется, сам он едва ли вписывался в этот образ самореализовавшегося человека. Он не умел расслабляться. И это сейчас чудилось мне следом, который оставила на нём школа. Конечно, я не знал всего, и мог ошибаться, но непривлекательная фантазия казалась уж очень правдивой выдумкой: со мной почти произошло то же самое. Я тоже начал превращаться в зажатого ненормального придурка, который за каждым своим словом и движением пристально следит. — Как скажешь, — ответил я, дёрнув бровями, а потом спросил у него то, ради чего решил ему позвонить. — Чем, по-твоему, занимаются популярные ребята? Твик нахмурился и очень долго выдумывал ответ. Его лицо попеременно транслировало мне то растерянность, то раздражение, но я терпеливо ждал, пока он вымучает свои идеи. Он никак не решался, так что я терпеливо ему подсказал: — Я просто спросил твоё мнение, — я постарался, чтобы это прозвучало мягко и дружелюбно, но что-то случилось с моим голосом, и сказано это было тоном, которым с принимающей стороной разговаривают в дэдди-кинк порно. — Я не знаю, — со звонким напряжением ответил Твик. Вероятно, он рассчитывал на другой разговор, и внезапный сценарий его озадачил. — Они занимаются всем тем, над чем смеются, — я пожал плечами и самодовольно улыбнулся экрану. Тайна была открыта. — Зачем? — не понял сакрального смысла Твик, непонимающе поморгав мне в ответ. — Ну, потому что как иначе они узнают, что какое-то занятие лузерское, а какое-то нет? — я пошутил, но взгляд Твика выражал такую мощную работу мысли, что он не уловил незлого сарказма в моих откровениях и поверил каждому слову. — Боже, конечно не из-за этого. Просто это вещи, которыми все люди занимаются, так или иначе. Конечно, я бы никогда не стал играть в сегу с Брэдом Диксоном и в его компании соглашался бы с любым высказыванием на тему того, что занимать руки джойстиком тупо, когда их можно занять сиськами, или типа того. — Это же полный бред. — Это азарт, — я дёрнул бровями и сел на кровати, чтобы в подробностях и с расстановкой объяснить Твику, в чём смысл. Он тоже поёрзал в кресле, и улыбка сама поползла мне на лицо: я ощущал себя гуру, и это ощущение мне нравилось. В этой школе мне никогда не стать ни королём, ни его близким приятелем, ни даже его шестёркой, но я мог почувствовать приятный отголосок этого распирающего грудь ощущения победы через эти разговоры. — Нет ничего тупого в игре в плейстейшен, но для этого существует строгий набор игр. Любая другая игра и приставка автоматически делают тебя гиком, но смысл этих жёстких правил поведения в том, что их просто невозможно соблюдать. Я имею в виду, что надо быть абсолютно безмозглым отморозком, чтобы всерьёз жить этим: о том не говори, тусуйся, пей и клей девочек, занимайся этими делами, а этими не занимайся. Смысл, наверное, в том, чтобы нарушать и выходить сухим из воды. — Я не удивлён, знаешь, — вдруг оторвал взгляд от стола Твик. — Когда мы говорим о чём-то, ты чаще всего выглядишь так, будто не понимаешь, на каком языке мы разговариваем, — он криво неслышно усмехнулся, показав зубы и уведя живой взгляд куда-то в угол экрана. Твик выглядел заинтересованным открытием, а я вдруг понял, что у меня набрался полный рот слюны. — Это очень многое объясняет. — Ты прав, я не очень много опыта имею в беседах о переработке мусора. — И в чём смысл такой дружбы? Я пожал плечами. Я вспомнил о том, как дружил с Мэттом, Ричем и Скоттом. Когда мы смотрели "Три билборда на границе Эббинга", Мэтт нихрена из фильма не вынес, я впал в глубокую задумчивость, смысла которой не понимал, но в которой завяз, Скотт гадал на тему того, не гей ли полицейский, а Рич заплакал. Мы занимались своими делами: Скотт бубнил, размахивая пивом, Мэтт кивал ему в ответ, потому что фильм прошёл мимо него, и он рад был сделать вид, что умный парень, который всё понял правильно, я думал обо всякой херне, и слёзы Рича, тщательно вытираемые рукавом, заметил случайно. Он метнул в меня острый злой взгляд, требующий от меня никогда и никому не сообщать о том, свидетелем чего я стал, потому что плакать — это стыдное занятие. Настолько, что им нельзя заниматься даже в кругу друзей. Тогда я Рича понял прекрасно. Окажись я сам в такой ситуации, что было, разумеется, невозможно для меня прошлого, я тоже никому из своих друзей не показал бы, что тронут чем-то настолько, чтобы плакать. Мне казалось, ну и что? Мы друзья, но это же другое, зачем такое показывать другу? Мы перестали дружить, стоило мне пересечь границу города. — Ни в чём, — ответил я, растеряв свой самодовольный шарм. Твик прищурился. — Эй? — А чем занимаются лузеры? — Ты можешь сказать мне, если я тебя чем-то обидел, — смято прошептал Твик, проигнорировав мою попытку соскочить с темы, ставшей щекотливой. Вот почему я не мог никак начать с ними общаться. Я не был бревном, я чувствовал и иногда достаточно ярко, но стоило мне вспыхнуть, как я стремился уйти или замолчать, поэтому все мои попытки поговорить до этого заканчивались тем, что я в ярости покидал кафетерий. На самом деле я далеко не всегда был в ярости, просто никто не осудит парня за то, что он зол, а вот за то, что ему больно, — да. Твик не стал бы игнорировать плачущего Рича. Поэтому он и был лузером. А я — плачущим Ричем, который метался между желанием не опозориться перед «друзьями» и своим досадным умением чувствовать дальше позволенного. Смысл того, что ты победитель, заключается в том, что ты получаешь право затыкать рот тем, кто не стесняется чувствовать так, как тебе позволено только глубоко внутри, или заниматься тем, что ты делаешь за закрытыми дверьми, будь то дрочка на гей-порно или игра в сегу. Возможность изощрённо унизить самого себя и получить за это медаль, девчонку и плюсик напротив имени в списке приглашённых на вечеринку. — Дерьмово, когда ты забываешь, как чувствовать, — выдавил я из себя своё признание и не сказал ничего больше. Мне уже стало так неловко, будто я лишился кожи, и Твик вдруг увидел всё, о чём я молчу: и мои страхи, и моё неумение разрешить себе глубокие чувства, и мои секреты, и то, что я ужасно люблю своих родителей, а ведь это странно — любить своих предков… и много ещё чего. Я не понимал, как могут эти парни спокойно говорить друг другу обо всём. Как Клайд мог писать Твику о том, что любит кого-то? Как он мог плакать при нём? — Ну, тебя точно не научит этому игра в отношения, — быстро и скомканно проговорил Твик. Я закатил глаза и улыбнулся. — Забудь про это. Я поступил, как мудак, но я вынес достаточно уроков. — Клайд из-за этого очень расстроился. Не говори ему, что я сказал. — Не могу представить сценарий, где разговариваю с ним, — съязвил я, но внутри всерьёз напрягся. Что-то интуитивное подсказало мне, что расстроился не один только Клайд, но его расстройство казалось более явным и менее преодолимым. Он и правда вёл себя странно. — Что я должен сделать, как хороший парень, чтобы это исправить? Хорошие парни ведь просят у друзей помощи? Твик странно улыбнулся: смущённо и задумчиво. Я подумал, что иногда, когда он с нажимом доказывает нам, как мало смысла в замороженных овощах, мне легко представить его членом совета, а иногда он ведёт себя так, как будто испытывает первобытный ужас даже от того, что просыпается утром, и я просто не могу вообразить, как решился выйти этот парень говорить какие-то цифры толпе старшеклассников, живущих в поисках мишени. — Я не знаю. Я не уверен, что вы сможете поговорить, но и со мной он не разговаривает об этом, в любом случае… тебе действительно это важно? Я имею в виду, «что-то исправить». Просто, я же знаю, что вы не очень тепло друг к другу относитесь, так что, если тебе это нужно просто потому, что ты «хороший парень», то лучше не надо. Это было метко, и ответа на этот вопрос я не знал, но смотреть на тяжёлые думы до самого выпускного я не очень хотел, так что кивнул. — Ладно, — тоже кивнул Твик, снова уводя взгляд в стол. — Ну… есть ещё какие-то вопросы, моё мнение по поводу которых тебе важно узнать? Если это был не осторожный сарказм, то я — Эрик Картман. — Нет, на сегодня это всё, — дешёвый ход, но брови Твика дёрнулись в ответ на этот глупый намёк. Мы быстро попрощались, и я откинулся на подушку, на минуту оставшись наедине со звоном в голове. Дождь усилился, родители внизу прекратили горячо ссориться из-за игры в Uno… Я снова потянулся к телефону. EricCartman_SouthHS @ETCSHS. 4 oct. #SHS #SouthHS #SouthHighSchool Бронкос обосрались, не взяв в состав такого мужика. ретвит Я нашёл фотки с университета. Будущий директор был лайнменом в команде. [фото] EricCartman_SouthHS @ETCSHS. 4 oct. #SHS #SouthHS #SouthHighSchool #SHS_11thgrade #SHS_losers Завтра попробуем других. ретвит Малкинсон пожаловался, что муравьи его кусают. Мы должны помочь парню с ними подружиться.