Приют забытых душ

Майер присел на застеленную кровать и осторожно перевернул обложку, словно опасался, что в тетради действительно окажется какая-нибудь гадость, обещанная Мартой. Вздохнув с облегчением, писатель обнаружил листы, заполненные нетвёрдым размашистым почерком. Было заметно, что писал пожилой человек, руки дрожали, и буквы выходили чуть размытыми и не совсем аккуратными. Холлуэй погрузился в чтение. Примерно половину тетради занимали ничем не примечательные истории из жизни одинокой пожилой мадам. Да, Марта занимала в них довольно много места. Кроме девочки, Эстель Лауффманн общалась только с консьержем. В этом доме, оказывается, не было принято заводить разговоры с другими жильцами. Впрочем, вряд ли кто-нибудь захотел поговорить со старой больной женщиной. О чём говорить со старухой? О её болезнях? О бессонных ночах, выпадающих ей всё чаще и чаще? О страхах, посещающих пожилую мадам тогда, когда яркая полная луна заглядывает в окно? Большинство проживающих здесь считало, что разговаривать со старой больной женщиной неинтересно, даже обременительно. Молодым становилось неудобно от того, что они здоровы, успешны и вполне счастливы. Людям среднего возраста было не по себе от одной только мысли, что они могут закончить в таком же одиночестве, как и эта богатая старуха. При виде пожилой мадам все вдруг предельно ясно понимали, что не деньги главное в жизни, а близкие, любимые люди. Эта мысль казалась многим почти крамольной. Здесь ведь жили те, кто, в большинстве своём, шли по головам, достигая собственных целей и ублажая амбиции. Там, где крутились большие деньги, не было места постоянным мыслям о любви и заботе к ближнему своему. Именно поэтому, как писала сама мадам, соседи не общались с ней, обходя пожилую Эстель Лауффманн стороной. Лишь маленькая беззаботная девочка Марта и старый давний друг Николя служили старухе утешением в её одинокой, небогатой на события жизни. Из записей мадам Майер узнал, что старика, жившего на первом этаже в служебной квартире, звали Николя. Поначалу мужчина был простым консьержем, а затем, после смерти предыдущего управляющего, взял все его обязанности на себя. Эстель и Николя часто общались, иногда гуляли в парке, но не более того. Они произошли из разных слоёв общества и даже помыслить не могли о чём-то большем, чем дружба. Мадам Лауффманн была воспитана в строгой семье, не признававшей мезальянсов. И хоть теперь из близкой родни в живых почти никого уже не осталось, Эстель свято соблюдала правила приличия, вбитые в неё с самого рождения. Холлуэю было искренне жаль мадам, раньше времени состарившуюся от одиночества в огромных апартаментах, но, тем не менее, не позволяющую своим чувствам вырваться наружу только потому, что это не приветствуется в определённых кругах общества, которого и нет уже, в общем-то. Так, временами улыбаясь, временами хмурясь, Майер читал простую историю жизни одинокой женщины из высшего общества, так и не посмевшей переступить через правила и стать счастливой. Однако постепенно тон дневника менялся, становясь всё более тревожащим, а затем и откровенно пугающим…

***

Я теперь всё чаще не сплю по ночам. Эта бессонница пугает меня, заставляя горстями глотать снотворное, которое, однако, совершенно не помогает. Мне почему-то кажется, что сон постепенно покидает меня, оставляя старую одинокую дуру размышлять о несбывшемся, вспоминать прошлое и сожалеть о потерянном. Эти ночные бдения жутко выматывают. Я брожу по пустым тихим комнатам, зажигая везде свет и видя отражение дряхлой старухи в тёмных стёклах окон. В такие бессонные ночи, от скуки, я придумываю для своего отражения иную реальность. Воображаю, как другая, живущая в тёмном мире, Эстель вынуждена бродить за мной, словно привязанная, повторяя все мои жесты. Представляю, как она зевает, потягивается и недовольно бурчит, оказываясь вне пределов моей видимости, как затем вновь напускает на себя чопорный вид, оказываясь в соседнем окне, когда я прохожу мимо, кося на неё здоровым глазом. Интересно, а как она потеряла свой глаз? Может, это была какая-то катастрофа? Или несчастный случай? А может быть, на неё напал маньяк и вырезал один глаз, а затем она смогла вырваться и убежать? Неужели всё было так же банально, как и у меня? Неужели это всего лишь последствия долгой и мучительной болезни, постепенно отобравшей зрение и сделавшей её, как и меня, одноглазой? Скорее всего, именно болезнь была причиной потери её глаза. В конце концов, она ведь просто моё отражение, не более.

***

С некоторых пор я взяла за правило занавешивать на ночь окна плотными шторами. Мне не нравится вид этой безумной, бредущей от окна к окну старухи, живущей в выдуманной мной тёмной реальности зазеркалья. Меня пугает мысль о том, что она может вдруг перестать повторять мои движения и зажить собственной жизнью. А ещё хуже страх увидеть, как она выбирается из окна, оказываясь в моём мире. Я боюсь поменяться с ней местами. Больше всего на свете я не хочу жить там, в темноте за стеклом. Я боюсь голосов, доносящихся оттуда.

***

Майер вздрогнул, словно вновь услышав тихий ночной шёпот. Так вот откуда он шёл, из тёмных провалов окон… Какое-то время писатель сидел, пребывая в полной уверенности, что всё, происходящее когда-то с пожилой мадам, было на самом деле. Он словно слышал этот шёпот, видел страшное отражение, мечтающее выбраться в реальный мир, и уставшую старуху, одним глазом смотрящую в темноту ночных окон, отражавших предметы интерьера и свет электрических ламп. Затем в голове Холлуэя будто что-то щёлкнуло, возвращая мужчину в реальный мир. Майер мотнул головой, прогоняя безумие, овладевшее им. — Кажется, это заразно, — пробормотал молодой человек, откладывая старую тетрадь на прикроватный столик. — На сегодня, пожалуй, хватит.

***

Мистер Бяка вновь сидел на маленькой скамейке среди цветов. Чёрные бусинки глаз, казалось, следили за писателем, наклонившимся над игрушечным медведем. — Опять ты здесь? — тихо спросил Майер. — Твоя хозяйка слишком часто забывает тебя. Холлуэй пристально вглядывался в собственное отражение, причудливо изломанное глянцевой чернотой искусственных глаз мистера Бяки. Расплывшаяся до неимоверных размеров голова, маленькое покорёженное тело, тонкие перекрученные руки… Внезапно писатель поймал себя на мысли, что его отражение, живущее в глазах игрушки, тонет во тьме чужой реальности. От этого мужчине стало вдруг жутко. Холодный пот мелкими каплями выступил на лбу. Майер отпрянул, одновременно выпрямляясь, и наигранно-беззаботным голосом проговорил, обращаясь к медведю: — Пойду, позвоню в дверь Марты, скажу, чтобы она забрала тебя домой. Звонок дребезжал, хрипло надрываясь в тишине квартиры, однако никто не спешил открывать. Кажется няня малышки снова отсутствовала. Холлуэй опустил руку, решив ещё раз, теперь уже вечером, зайти в гости к Марте и серьёзно поговорить с её няней. Нельзя так обращаться с маленькой девочкой, всему есть предел, и, кажется, няня Марты его давно преступила. Молодой человек, задумавшись, машинально нажал кнопку вызова лифта и встал напротив закрытых створок. Мысленно Майер уже бродил в парке, где он собирался поискать девочку и попытаться выяснить у Марты причину странной истерики, произошедшей с ней утром. Створки лифта разошлись, и Холлуэй вдруг с ужасом осознал, что за раскрытыми дверьми зияет пустота тускло освещённой шахты. Кабины лифта не было. Словно услышав мысли писателя, створки тут же стали поспешно закрываться, и в этот момент что-то тёмное метнулось под ноги, ударив молодого человека под колени. Ноги Майера подогнулись, и он завалился вперёд, навстречу сумрачной пустоте.