Приют забытых душ

Майер метался по квартире, размышляя о последних событиях. В апартаментах становилось все темнее, но писатель совершенно не замечал сгущающиеся в углах колеблющиеся тени. Не замечал он и нечаянных ударов в те моменты, когда мужчина, невольно качнувшись, задевал косяки, двери, стены и мебель. Холлуэю сейчас не было никакого дела до внешнего мира. Он рассматривал факты и так, и этак, пытаясь понять, что же случилось в этом доме, однако головоломка никак не желала складываться. Вроде бы большинство фактов налицо, осталось только дополнить общую картину мелкими деталями, но… Картинка рассыпалась на множество разрозненных кусочков. Ничего не получалось! Майер в досаде стукнул кулаком в стену, совершенно не замечая боли, и внезапно застыл, как вкопанный, услышав какой-то звук на кухне. Странное, безумное хихиканье в одно мгновение выдернуло его из мира дедукции и вернуло в реальность. Волосы на голове писателя зашевелились и обязательно встали бы дыбом, будь они намного короче, чем сейчас. По спине пробежали мурашки, на лбу выступила холодная испарина, а ноги словно бы приросли к полу. Из кухни доносилось негромкое бормотание, перемежающееся пугающими своей ненормальностью смешками. Кто это? Вернее, что это? Что за существо находится там в такое время? Мысли Холлуэя метались, словно вспугнутые птицы. Только сейчас он вдруг осознал, что за окном уже темно, и квартира писателя освещается лишь уличными фонарями, стоящими на аллеях парка. Тусклые отблески проникали в комнаты и частично в коридор, где сейчас и находился Майер. Однако из кухни лился призрачный голубой свет, пугающий писателя чуть ли не больше, чем бормотание и хихиканье. Качнувшись вперед, мужчина на негнущихся ватных ногах зашаркал по коридору, будто притягиваемый этим нереальным светом. Холуэй замер на пороге кухни не в силах сделать еще хоть один шаг внутрь помещения. Открывшаяся его взгляду картина превратила писателя в ледяной столб, глупо таращившийся на происходящее выпученными от страха глазами. За столом сидела неопрятная старуха. Грязная ночная рубашка задралась, обнажая покрытую пигментными пятнами дряблую сморщенную кожу, складками свисающую с тощих старческих бедер. Босые ноги с длинными, неприятно-коричневого цвета ногтями утопали в валявшемся на полу мусоре. Всклокоченные, давно немытые волосы колтунами обрамляли обрюзгшее лицо. Старческие дрожащие руки обхватили стоящую на столе чашку так, что видно было побелевшие ногти с четко выделяющимися темными полукружьями набившейся под них грязи. Вглядевшись в жуткое полуночное существо, писатель с трудом признал в нем мадам Лауффманн. Сидящая за столом и окруженная призрачным светом, льющимся из висящей под потолком люстры, старуха имела очень мало общего с той элегантной мадам Эстель, чья фотография до сих пор стояла на комоде в прихожей. Однако это была она, Эстель Лауффманн собственной персоной. Мадам Эстель вновь забормотала и хихикнула, дернув дряблой рукой. В чашке плеснулась темная жидкость. Старуха наклонила голову вбок и, замолкнув, внимательно вгляделась одним глазом в сжимаемую пальцами посудину. Посидев так несколько мгновений, мадам Лауффманн неожиданно захихикала, словно увидела в чашке что-то забавное. Майер вздрогнул от неожиданности. — Да, да, да, да, да, вы совершенно правы, мои хорошие, совершенно правы! — забормотала старуха, мелко тряся головой, а затем четко и внятно произнесла, чеканя каждый слог: — Аб-со-лют-но! Мадам Эстель опять склонила голову на бок, словно вслушиваясь в чей-то разговор, и время от времени кивала, соглашаясь с призрачным собеседником. Затем тишину разорвал ее булькающий громкий смех. В этот момент Майер вдруг заметил в дальнем углу быстро сгущающиеся тени. Темнота собиралась там по кусочкам, сливаясь в колышущуюся черноту. Старуха пока что ничего не замечала, продолжая заливаться безумным клекочущим смехом. Из темноты медленно проступила маленькая тонкая фигурка. Она сделала шаг, безумный смех старухи в тот же миг захлебнулся неприятным булькающим звуком. Через секунду раздался другой смех. Тонкий, заливистый детский смех. Это смеялась маленькая темная девочка, вышедшая из черного угла, и теперь слегка освещенная потусторонним светом призрачной люстры. — Ты! Нет, этого не может быть! — заверещала старуха, нагибаясь вперед и сжимая чашку так, что та хрустнула. По грязному фарфору зазмеилась трещина, из которой тут же проступили потеки бурого чая, медленно разливаясь по столу неприятной лужицей. — Я! — оскалилась малышка, заговорив страшным утробным голосом. Майеру казалось, что это и не Марта вовсе. Это был какой-то демон, вселившийся в хрупкое детское тельце, и от этого происходящее казалось еще страшнее. — Я пришла за тобой, мадам Эсти. Марта сделала еще шаг, полностью выходя на свет. Растрепанные волосы обрамляли лицо, перекошенное страшной яростью, занесенная над головой рука держала огромный кухонный нож, грязное платье было залито кровью. Голова малышки при каждом шаге моталась и запрокидывалась, а в шее что-то неприятно хрустело, именно этот хруст слышал Майер в злополучном лифте. Да и с самой головой девочки что-то было не так, и через мгновение, когда Марта повернулась к мужчине спиной, писатель с ужасом понял, что задняя половина ее черепа вмята внутрь, и там что-то чмокает и хлюпает. Закричав от ужаса, старуха откинулась назад и замерла, свесив голову на грудь. Рот ее приоткрылся, и оттуда на сорочку потекла тонкая густая слюна. Грязная ткань никак не желала впитывать тягучую жидкость, и слюна все текла и текла вдоль обрюзгшего тела, постепенно собираясь в задравшемся на бедрах подоле. Это выглядело мерзко, но писатель все глядел и глядел, не в силах оторвать взгляд от тягучей струйки, непристойно скапливающейся между дряблых ляжек мадам. Девочка исчезла, а долгое мгновение смерти внезапно прервала череда быстро сменяющих друг друга дней и ночей. Майер наблюдал за метаморфозами мертвого тела, словно завороженный этим отвратительным зрелищем. Труп постепенно менял цвет и вздувался. Мухи, кружившие над ним роем, сливались в одно темное облако, а вскоре появились и первые детки этого роя. Белые черви закопошились в глазах, в приоткрытом рту, полезли из носа. Запах в кухне стал настолько нестерпимым, что Холлуэй непроизвольно зажал нос, и в этот момент время остановилось. Тьма окутала углы, тусклый голубой свет от люстры выхватывал лишь сидящую за столом старуху, распухшую к этому моменту настолько, что в этой груде тяжело узнавались признаки человека. Писатель пошевелился, и старуха вдруг повернула к нему голову, привставая. С ее тела посыпались черви, откуда-то из самого нутра донеслись непристойные звуки выходящих газов, зловоние с новой силой ударило в нос писателю. Старуха открыла рот, силясь что-то сказать, и потянула к мужчине неимоверно распухшую руку. Пальцы мадам напоминали толстые треснувшие сардельки, из которых сочилось что-то желто-красное. — Бу! — наконец произнесла старуха, выплевывая в лицо Холлуэя порцию толстых белесых опарышей. Рассудок Майера не выдержал, глаза закатились, и он кулем свалился возле порога, ища в беспамятстве спасение от ужасов ночи.