Сложность жизни Страны.

Вновь бумаги, вновь битвы и потери. Причем, последние с нашей стороны и они ужасно большие. Вражеские войска наступают все ближе и ближе, но мы пытаемся их сдерживать. Пока получается. В дубовую дверь моего пыльного и захламленного макулатурой с договорами, рапортами и разрешениями, постучались. — Войдите. — Товарищ Союз, разрешите обратиться. — в помещение вошёл молодой парнишка лет восемнадцати — двадцати и отдал честь как и положено уставу. Иногда от этого устаешь… — Обратиться разрешаю. — громко и четко. За годы войны я научился сдерживать собственные эмоции, в том числе и раздражение с досадой. Наверняка пришел докладывать о раненых и падших. — В эпицентре поля боя была найдена девочка. Предположительно ребенок лет четырнадцати. От такого я выпал из мира сего. Как ребенок? Какой к чертям ребенок?! Откуда он здесь? Мы всех вывезли в более безопасные границы! Или не всех?.. Боец тем временем продолжал: — Мы пока не определили к кому она принадлежит, но судя по тому что её чуть не пристрелили фашисты смею предположить что своя. — Приведите девчонку сюда, немедленно! — Есть, товарищ Союз! — юноша отдал честь и быстрым шагом вышел, ненамеренно хлопнув дверью. Мне необходимо было поговорить с ней. Пытались пристрелить… Видимо, она и вправду не немка. А если это ловушка? Уловка для проникновения в штаб шпиона? Снова стук. Только в этот раз Вовка пришел (а именно так звали того парня) с, видимо, той самой… Девочкой, таща ее под локоть. Честно говоря, она не выглядела на четырнадцать. Ну максимум на двенадцать! Уж больно низкой она была. Хотя, женские «возрастные» черты всё-таки проскальзывали. Коротковолосая шатенка с глубокими зелёными глазами и небольшим количеством веснушек на щеках и носу. Одежда на ней была странной. Шорты из джинсы́? Это из какой же семьи эта особа? Обычная белая майка. Должен заметить, что вся она была вымазана в саже и золе. Растрёпанная, чумазая, испуганно прячущая слезящиеся глаза, дрожащая как осиновый лист. И как ее угораздило? — Тебя как звать? — наклонившись спрашиваю я, на что девчушка лишь шмыгает. Не могу сказать точно, но кажется она поняла и меня и суть вопроса. — Она не говорит. — отвечает подчинённый. — Немая? — тот пожимает плечами. Понятно… Либо настолько испугалась, что потеряла дар речи, либо я ошибся на счёт того что она знает русский. Мне почему-то упорно хотелось верить, что передо мной своя. Ну не похожа она на немца и все! — Свободен. — Есть! Парень ушел и остались мы с ребенком одни. Та готова была забиться в угол и, что странно, до сих пор не заглянула мне в глаза. Смотрела куда угодно, но не на меня. Боится? Не исключаю. Мужчина я на вид суровый, часто наблюдал подобное. Опустив взгляд я только заметил, что девчушка босая. Где она обувку то потеряла? Хотя, может выбежала из дома в спешке, забыв одеть, либо сняла что б легче бежать было. — Это кто ж тебе так волосы откочерыжил? — я усмехаюсь. Подстрижена девчонка была под пацана, что удивительно. Мало какой родитель на это решался. Да и сама она не маленькая, а все девочки в ее возрасте шевелюрой дорожат. Длинные хотят. Хотя, сам с подобным не связывался. У меня одни мальчики. И именно так же коротко я сам их подстригаю. И опять же, я не знаю ни о ней, ни о ее родных, ни о том, что с ней произошло ровным счётом ничего. Мало ли? Я подошёл и присел на корточки напротив безымянной. Безымянной… Хех, как нелепо звучит, но как подходит в подобной ситуации. — Ты меня понимаешь? — кивок. Значит понимает. Хорошо. Раз так, значит будет легче. — А чего молчишь? — в ответ малышка всего лишь растерянно пожимает плечами, шмыгнув. Поднявшись, я, придерживая за маленькие детские плечики зеленоглазку, веду ее к стулу, что стоял рядом с моим деревянным столом. Та неохотно и со страхом плетется за мной. Посадив ее на стул, иду к полкам шкафа и достаю оттуда платок. Смачиваю водой и снова подхожу к Безымянной. Вжимаясь в спинку стула, ребенок упорно сопротивляется и старается как можно дальше быть от меня и моих действий, но, к ее сожалению и моему счастью, деваться ей некуда. Какого было ее удивление, когда я просто протер ее же лицо. Такое ощущение, будто она ожидала, что я ей этот платок в рот засуну и буду пытать. Ха-ха-ха! Смешно звучит! Пока вытирал грязь с мордочки незнакомки, она наконец соизволила на меня посмотреть. Сказать, что она была шокирована это ничего не сказать. Создавалось такое ощущение, что вместо меня, она увидела призрака. Даже попыталась что-то сказать, открыв рот, но потом видимо передумала, придя в себя и снова его закрыла. Странная она. Я тактично решил проигнорировать это снаружи, но внутри как-то забеспокоился. Теперь напротив меня было белое личико сплошь покрытое веснушками. Это мне из-за сажи казалось что их мало? Аккуратные черты лица, длинные реснички, густые, но как-то в меру брови, пухлые, красные, искусанные и потрескавшиеся губы. Ну прям куколка, если не считать последнего и коротких волос. Вот не давали они мне покоя и все! Почему-то я уверен, что с длинными ей было бы лучше. Так, стоп. Меня, кажется, не туда занесло… — Писать умеешь? — кивок. — Отлично. Я обошел стол, достал из ящика листок бумаги, не забыв захватить карандаш и положил перед малой. — Имя мне свое напиши. — пряча руки в карманы прошу я. Хотя, скорее приказываю, чем прошу. Через несколько секунд на белой поверхности вырисовывались красивым почерком буквы, а потом и имя. — «Настя» значит. — читаю я. Ну, Настя, так Настя. — А живёшь где? «Здесь.» — гласила надпись. — Где здесь? Малая, закатив глаза, вывела мое имя. СССР. Я вообще-то и так понял, где «здесь», но хотелось, всё-таки, убедиться. — Где твои родители? «Мне откуда знать?» Вот этому я удивился. Сирота, что ли? Если так, то этого многое объясняет. В письме затруднений нет: пишет быстро, без ошибок и почти не задумываясь. Мою речь тоже понимает, имя не инородное. Мне бы ещё ее саму послушать, может выявил бы какую-то фальшь, а так придраться не к чему. Ну разве что, как она оказалась посреди перестрелки, но это потом. Что же мне с ней делать? Отправить на машине туда, где о ней позаботятся возможности нет. Все перекрыли, псины. У себя оставить? Куда я её заберу? Я сам в кабинете последние несколько недель (а то и месяцев) живу. Можно было бы скинуть на бойцов, но те сами порой как дети. Придется с собой таскать. Всё-таки, поглядывать за ней надо. Мало ли… — Здесь сидеть будешь. Ты ничего не трогает, не маячишь под глазами, не шумишь и не мешаешь мне. Максимум, что ты можешь делать — рисовать. Поняла? Со вздохом грусти и безысходности Настя кивнула. Настя… А ей подходит это имя. Но все же лучше было бы если бы ее звали Алена. Так, что-то опять не туда ушел. Я встряхнул головой и принялся за прочтение рапортов и отчётов, время от времени поглядывая малую. Та со скучающим видом что-то рисовала на обратной стороне листка, что я дал ей. — Товарищ Союз. К Вам пришли. — заглядывает Димка. Я махнул рукой, мол, пусть проходят. Опять России с Украиной неймётся. И я был прав. В помещение уверенными шагами зашёл РСФСР вместе с позади плетущемся УКССР. — Привет, пап. — улыбается первый, второй же просто кивает. — И вам не хворать. Просил же не приходить. Девчушка оборачивается и с интересом рассматривает только что пришедших. Те удивлённо таращатся на нее. — А кто это? — подходит Украина. — Нашли среди развалин домов. Настей звать. И она не разговаривает. — сказал я, не отрываясь от бумаг пытаясь разобрать почерк докладывающего… Это «е» или «о»? Надо будет что-то делать с этим, а то так совсем и разума и зрения лишусь… *** Спустя около получаса стараний разговорить малую, мальчишки бросили это дело и пошли в свои комнаты в левом крыле здания. Я бы мог поместить мелкую в одну из них, но слишком уж боязно оставлять ее там с моими детьми. Зачем приходили, спрашивается? Сама Настасья ходила по кабинету рассматривая все. Мне же не было пока до нее дела. Посмотрев на листочек с казалось бы неровными каракульками я увидел… Себя. Она реально нарисовала меня? А что? Неплохо получилось, похож. Вот только… Неужели я и вправду выгляжу таким хмурым? Взглянув на хозяйку портрета вижу, что та увлеклась какой-то книжкой. Судя по цвету обложки это был Толстой «Война и мир». Ого, это довольно… Сложное произведение. Ну, сам-то я даже в руки том не брал, поэтому не могу сказать правда ли это. Это было единственное во всей этой библиотеке, что я не прочитал. Да и некогда было… Вновь опустив глаза в текст, раздражаюсь. — Да кто их прописи учил, а? Судя по шуму, что донёсся со стороны малой, она подпрыгнула, да так, что книгу уронила. Убедился я в этом когда посмотрел туда. Та шокировано и испуганно смотрела на меня. Потом как-то расслабилась и взглядом будто спросила, что случилось. — Ну ты посмотри! Я ж глаза сломаю пока прочитаю это! Мне, что, с лупой что ли по тексту проходиться? Серьезно, иногда я думаю что бы раздать докладывающим по прописи. Ну это ж надо умудриться так мелко написать! Не, все, я больше не могу. — Пойдем. — я встал и беря под локоть зеленоглазку выхожу в коридор. Та брыкнулась пытаясь высвободиться. Видимо, ее не очень прельщало такое обращение к своей персоне. — Тебя медики осматривали? Настя мотает головой. Волосы ещё пуще растрепались, придавая неряшливый вид, делая ее больше похожей на ёжика. Забавно… Что ж, значит отведем на осмотр. Я бы ребят попросил сделать это, но почему-то хотелось сделать это самому. Взыграл отцовский инстинкт? Возможно… — Ну, ничего серьезного. Мелкие царапины и небольшие гематомы. Хотя… Нет, не думаю что это так важно. — Нет, давай рассказывай. Что там такого. Со вздохом, полевой врач продолжил. — У малышки явный недосып. Также, возможно недоедание. Ещё… Я бы обратил внимание на шрам на шее. Он явно недавний. — Шрам? Странно, я не заметил. — Я тоже, если честно, сначала не заметил. Но я не думаю, что он был смертелен. Скорее всего, неосторожность и неопытность породили его. Это все, товарищ Союз. — Ага. Ах, да. Почему она не разговаривает? — Не разговаривает? Я не заметил никаких повреждений голосовых связок. — Это никак не связано с тем шрамом? — Нет, однозначно нет. Я конечно не психолог, но судя по ее немного заторможенной реакции, — Господи, почему он не сказал об этом? Я же спросил все ли это! — могу предположить, что это из-за сильного потрясения. Но, опять же, я не уверен, товарищ. Я кивнул. Хорошо что он не заметил мой раздраженный взгляд. Не упомянуть о заторможенности… Что ещё он не рассказал? *** — Сколько тебе лет? — серьезно спрашиваю я. «Четырнадцать. Почти пятнадцать.» — гласило предложение. Пятнадцать?! Это что, розыгрыш? Если да, то это не смешно! — Что с тобой случилось? «Не помню.» Что? Как это: не помнит? На мой недоверчивый взгляд, она лишь пожала плечами. Что ж, ладно. — Где твои родители? — снова спрашиваю я, надеясь на другой ответ. «Не знаю.» — надежды не оправдались… Я нахмурился. Потерялась, может? — Твоя фамилия.? Вот тут то Настя призадумалась. Тоже не помнила? «Соколова.» — наконец написала мелкая. Соколова… Знакомо. Точно! Соколов Иннокентий Анатольевич! Один из майоров красной армии. Помню, помню. Однофамильцы? — Имена родителей помнишь? «Нет.» Черт! Тупик. Ох, малая. Что же мне с тобой делать? — А рана на шее откуда? Удивлённо распахнув очи, коротковолосая взялась за шею. Опустив зелёные огоньки снова пожала плечами. Так, что это ещё за подозрительный отблеск в глазах. Не хватало мне ещё и слез! — Ох, блять… Не хочешь — не рассказывай, только не плачь, хорошо. Ну не могу я видеть как дети плачут и все! Хоть убейте. Хотя, нет. Последнего не нужно. Доведет же меня моя жалость…