Сложность жизни Страны.

- Насть? - Дверь со скрипом открывается, запуская тоненькую полоску света в темную комнату. Разбросанные вещи так и лежали после той истерики, а окна зашторены, ведь слишком сильно ее раздражали люди, что шли улыбаясь и смеясь, раздражало пение птиц и смена времени. Все. Спертый воздух совсем не выветривался, не давая вошедшим нормально дышать из-за пыли и табачного дыма, что оставался в нем. - Насть, тебе нужно поесть. - Поправляет очки мужчина, проходя дальше. Взгляд темных глаз падает на тарелку на столе. Завтрак. - Давай, Настя. Ты не ела ничего уже несколько дней. - Не хочу. - Слышится хриплый, совсем пропавший, прокуренный и ужасно не похожий на женский, голос. Отодвинув пепельницу на тумбочке и поставив туда уже ужин, Германия присаживается на край кровати рядом с закутавшейся в плед подопечной. Иногда ему казалось, что девчушка не двигалась неделями, слишком уж похожими были положения, в которых она сидела. Положив руку на шатенистую макушку, Герман вздыхает, чувствуя, как Соколова вздрогнула всем телом. Ещё бы, та ведь уже отвыкла от каких-либо прикосновений. Со ее стороны послышалось рваное хриплое, будто в горле ком, дыхание. Плечи задрожали, а руки зарылись в волосы, отросшими ногтями царапая кожу головы. Совсем как в тот день. Ах, его Герман не забудет никогда, будет помнить даже через несколько десятков лет, как будто это произошло не то что вчера, а несколько часов назад. Помнить, как Анастасия застыла, как стояла, словно статуя, не издавая и звука, помнить, как когда только-только ставшие живыми глаза зелёной спелой травы стали стекляшками от бутылки из-под дешёвого пива. И ведь она тогда не заплакала, не бросилась на шею кому-нибудь, в ожидании сочувствующих речей. Вообще ничего не сделала. И это показалось бы странным, если бы не истерика, случившаяся, когда они приехали. Это биение летящей на пол посуды; этот треск мебели, перевернутой, казалось бы, такой слабой девушкой; падение дорогой аппаратуры через окно, из-за чего то разбилось; эти громкие крик и рев, вперемешку с воем дикого волка; эти слезы, градом катящиеся с опухших и раскрасневшихся веснушчатых щек; эти ногти, царапающие обои и кожу владелицы; это трясущееся тельце в уголке, качавшееся из стороны в сторону... На все это было больно смотреть. И не то, чтобы его волновали вещи и деньги, потраченные на ветер, нет. На саму Анастасию было больно смотреть. Все эти вдохи и выдохи резали по душе и от чего-то Гера знал тогда, что в тот момент ни один психолог или психиатр не поможет, а успокоительное и транквилизаторы сделают только хуже. Она билась руками в его хватке, крича отпустить ее, но уже через несколько минут рыдала в его плечо. Так тихо, так непривычно после той картины. С тех пор прошло два месяца. Ровно. А она до сих пор сидит и никого не подпускает к себе, кроме сидящей рядом Страны. Под боком что-то зашуршало, и из-под одеяла показалась лохматая Настасья, вскоре прильнувшая к Герману подобно котенку. - Гер. - Прохрипела она и, дождавшись пока на нее обратят внимание, продолжила: - Ты ведь никогда меня не бросишь? В глазах промелькнули искры надежды, такой желанной и такой сильной, что невольно начинаешь уважать эту девушку, ведь даже после всего, что с ней произошло, она продолжает верить, может наивно, но верить. Если быть честным, то на Германию никогда ещё так не смотрели и это вызывало что-то странное в груди, заставляя застыть, улыбнуться и прошептать: - Никогда. - а потом громче добавить: - слышишь? Никогда! *** Солнце находилось в зените, заставляя жмуриться из-за слишком яркого света. Кругом, куда ни глянь, везде поле, такое однотипное, но все же до безумия красивое. А рядом могила. Его могила. Грустно смотря на цветы, недавно принесенные Америкой, он думал о прожитой жизни. О своих поступках и о их последствиях, в частности. США рассказывал о том, кем же русский приемник стал. А стал он Страной - агрессором, устраивающим бесполезные войны и заключающим различные не очень хорошие сделки. Но тем не менее, великой Страной. Как и его дед, встал во главу сам, никому не доверяя. Умён и беспощаден, силен и самолюбив. Ужасное сочетание качеств. Сорвав с поля красный мак, Россия вдруг подумал об одной девчушке, которая теперь была взрослой девушкой, познавшей чуть ли не все "прелести" жизни. Так поссориться с ней перед его смертью... Уму непостижимо. Прошло уже около пяти или даже шести лет - Российская Федерация сбился считать - а в памяти ещё свежи воспоминания об этом дне. Как он сорвался и накричал; как в оцепенении смотрел на подрагивающие плечи и маленькие пальчики, вытирающие растекшуюся тушь с лица, побагревшего от злости. Так же помнил Германию, который пришел к нему примерно через неделю после... Смерти. Он рассказал о том, как же отреагировала на трагедию Настя. Слишком бурно... Слишком ярко... Слишком страшно... А ведь так она не реагировала даже на смерти родителей. Неужели, он был настолько для нее дорог? Неужели, после всего, что он ей наговорил, Настя продолжала любить его? Странное ощущение... И именно она попросила захоронить его в этом месте. И Россия и вправду был благодарен, слишком уж сильно он ненавидел все эти кладбища с сырой землёй и деревянными крестами. Думы прервал говор Украины, что пришел его проведать. Странно, конечно, с его стороны, но не страннее, чем приход Америки. - Она стала такой красивой. И даже эта печаль придает ей какого-то... Шарма, что-ли? Честно говоря, я не видел ее несколько лет, но недавно Велик пожелал узнать, что с ней. И Германия привел ее. Настя очень изменилась. Вытянулась, отрастила волосы... Конечно, ее голос больше не так певуч, как раньше. Прокурен и, казалось, потерян, но знаешь, что в ней осталось, как прежде? Ее улыбка. Чуть грустная, правда. Хотя, куда же без нее, если человек через такое прошел, а? Ответом зеленоглазому последовало привычное молчание. - Знаешь, а ведь твой сынишка тот ещё идиот. - вдруг резко перешёл на племянника украинец. - Начал Третью Мировую, потому что... Потому что захотел так. И даже не подумал о простом народе, что будет лить кровь лишь ради его забавы. Уж лучше ты, чем он, скажу я тебе. - усмехнулся светловолосый. - Но время, как известно, повернуть вспять невозможно, а возродить мертвого и подавно. Он встал и, отряхнувшись, сказал, как бы прощаясь: - Покойся с миром, Россия. Тебе от Насти "привет", кстати. И ушел, оставив призрака в гордом одиночестве. - И тебе здравствуй, солнышко. Надеюсь, у тебя все хорошо...