Звездная пыль

— Микаэль, открой глаза. Микаэль! Открой глаза! Мика! Этот голос долбится прямо в мозг, впивается острыми иглами, разрывая на части. — Нет… Рик… не надо больше.  За спиной глухо звякнула цепь. — Посмотри на меня! — Я не могу… — Мика! — Таблетки! Мне нужны таблетки, Рик… Отдай мои таблетки. Рик! Слишком больно… Он… убивает меня! Помоги мне… Тихо всхлипываю, слепо качнув головой. — Мик! Микаэль! Открой глаза! Рика нет. Рик умер! Посмотри на меня! Открой свои чертовы глаза! Его злость опаляет.

***

Он все-таки открывает их, медленно поднимая голову. Но зрачки, закрыв собой всю ярко-синюю радужку, слепо таращатся в пустоту. — Кирилл… — сглатывает сухим горлом. — Кирилл, это ты? — Очнулся… — выдыхаю облегченно. — Что ты чувствуешь? — Больно… — судорожно глотает, дернув головой. Снова звякнула цепь. — Слишком много… эмоций… Я не могу подавить… Он слишком сильный! У него внутри бездна, все бурлит… Таблетки! — жалобно, как ребенок выпрашивающий леденец. — Рядовой, ближе к делу! — рычу зло. Я принес целый пузырек этих чертовых таблеток, подавляющих эмоции. Но что толку, если сейчас он валяется под столом, щедро плеснув россыпью белых выпуклых пуговок, так необходимых Мику. А я как цепной пес прикован наручниками к трубам, путано змеящимся вдоль стен этой полутемной каморки. Снова выворачиваю руки, но лишь металл лязгает о металл, заставляя трубу встревоженно загудеть. Он тяжело дышит, собираясь с мыслями: — Он псих! Класс четвертый, скорее, пятый. Он опасен! Заключение — немедленное уничтожение! Кирилл! Взрыв… Он хочет взорвать людей. — Мика уже с трудом сдерживает судорожное дыхание, срываясь на истерический шепот. — Там, где много людей! Я не знаю! На площади! — Всхлипывает, прижимаясь мокрым лбом к матрацу. — Кирилл… — замолкает напряженно. — Он идет… — Микаэль… настройся на меня! — Вдалеке с резким скрипом стукнула дверь. — Ты слышишь, Микаэль? Верь мне! Я удержу тебя, Мика! Через минуту где-то неподалеку с утробным гулом включается электрогенератор — такой же древний, как и все в этой дыре. С громким щелчком загорается длинная промышленная лампа под высоким потолком, давая белесый химический свет, заставляющий болезненно сощуриться в попытке рассмотреть Микаэля. Черт! На грязном драном матраце, брошенном в углу возле такой же грязной, исписанной похабными граффити стены. На коленях, сжавшийся в тугой напряженный ком, руки скованы за спиной, черная полоска обхватила грудь, фиксируя плечи, недлинная цепь соединяет такую же широкую полосу на шее с трубой на стене. Избит, некогда белая фуфайка — в прорехах и пятнах крови, сбоку на груди — ребристый след ботинка, четко отпечатавшийся на мягкой ткани, светлые как лен волосы спутались и склеились беспорядочными прядками. — Твою мать! — ругаюсь сквозь зубы. Он плох. Очень плох. Он здесь уже три дня. Без подавителя. Наедине с этим чертовым психом. На чем он еще держится? Его надо вытаскивать! Срочно! — Кир-ра… — вытягивает, певуче картавя, нещадно коверкая мое имя — один из признаков, что на пределе. — Думай тиш-ше, — шипит, тихо качнувшись и сжав зубы. — Я прош-шу… Думай тише… Еще через минуту, скрипнув тяжелой металлической дверью, входит он… Крепкая высокая фигура, черные короткие волосы, торчащие в разные стороны жесткими сосульками, стандартный рабочий комбинезон, каких тысячи на улицах, белая голографическая маска вместо лица лучится тусклым неоновым светом. Дышу, старательно успокаивая мысли. Мика сейчас любой эмоциональный фон бьет болезненной пульсацией по мозгам, выжигая их. Если хочу помочь, должен думать спокойно, а еще лучше вообще не думать, не отвлекая от работы. — Привет. Соскучился, малыш? — тихий механический голос. В любой театральной маске стоит модулятор звуков. Черт! Совершенно не за что зацепиться. Неизвестный фактор — чужак. Подходит — под толстыми подошвами хрустко лопаются рассыпанные таблетки. Ставит шуршащий пакет на стол. Подцепив ногой громоздкий табурет, громыхает им, подтаскивая ближе к матрацу, и, усевшись, легонько тянет за глухо звякнувшую цепь, вынуждая Мика разогнуться, неуклюже поднимаясь на колени. Наконец-то могу заглянуть в его лицо. Он еще хмурит брови, сопротивляясь чужим эмоциям, но эмпату его уровня это не под силу…

***

Всегда любил наблюдать, как меняется лицо Мика, когда он настраивается на работу. Разглаживаются маленькие мимические морщинки, уходит улыбка. Губы сжимаются тонкой прямой, как последняя линия обороны, чтобы не пропасть, не потеряться в глубинах чуждого сознания. Глаза, всегда яркие, сверкающие легким неоновым светом, как бывает только у выходцев с Азораски, стекленеют, превращаясь в зеркальные самоцветы, словно душа его отступает внутрь, прячется за этими линзами. Белоснежная кожа, синие стеклянные глаза, чуть вьющиеся пряди волос, белые и мягкие, хаотично рассыпаны до самых плеч — мгновение на тебя смотрит игрушечное, кукольное лицо, прекрасное в своем совершенстве, чтобы через секунду ожить, подхватывая чужие эмоции, возвращая тебе твою же собственную улыбку. Но оживает он уже другим. Слегка заторможенным, напряженным, с едва заметной скованностью движений. Покорный и желанный — весь твой… Любил, когда мы оставались одни в его маленькой темной квартирке, где из мебели — только кровать да комод. Когда, наплевав на устав, на весь белый свет, подчиняясь моим настойчивым требованиям, он забивал на таблетки, целиком отдаваясь мне. Становясь моим отражением, моей тенью, самим мною. Принимая меня таким, какой есть: со всеми грехами, грязью и болью. Это непередаваемое чувство — заниматься любовью с зеркалом. От него невозможно убежать, увернуться от прикосновений, обмануть — он знает о тебе все, твои самые потаенные желания. И хочет того же, что и ты. Я ловил свое отражение в его мерцающих звездной пылью глазах, когда, сидя передо мной на коленях, он тянул тонкие изящные пальцы, мягко прикасаясь к щеке: — Заставь меня не думать, Кир… Заставь забыть… И как мучительно видеть, когда он так же, на коленях, стоит перед темной фигурой, тревожно возвышающейся над ним.

***

— Да, хозяин… — Микаэль выпрямляется, отводя плечи назад и доверчиво запрокидывая голову, спокойно смотрит на пустой овал личины с черными впадинами глаз и тонким прямоугольником рта. На его бледном лице играют неоновые блики маски. — Мика… — невольно выдыхаю, скрипнув зубами. Они поворачиваются одновременно, как две механические куклы, сработанные искусной рукой. Два светлых пятна лиц. Легкий и гибкий Микаэль и тяжеловесная, но на удивление пластичная фигура его похитителя. — Ты знаешь его, малыш? — Да, хозяин… Это капитан стражей правопорядка Кирилл Сваровски. — Он мешает тебе? Микаэль задумывается, на секунду нахмурив брови. — Нет, хозяин. От него идет фон, но это не отвлекает меня, — поворачивает голову к темной фигуре. Я знаю, что сейчас в его голове бушуют чужие эмоции, бьются болезненными спазмами, сотрясая все тело. Я знаю, что он работает, барахтается в этом потоке, выискивая крупицы необходимой информации, усилием воли держится на поверхности, не позволяя утопить себя. Но эта покорность… Взгляд, полный слепого доверия… Бесит! Кусаю губы — я должен быть спокоен. Светлая маска с темными провалами глаз все еще гипнотизирует меня, внимательно рассматривая. — Давай убьем его, малыш. Мне не нравится, как он на тебя смотрит. Мика молчит, прикрыв глаза. И только когда тот начинает ерзать нетерпеливо на табурете, порываясь встать, Микаэль открывает рот: — Не думай о нем. Это нарушает нашу близость. Маска снова поворачивается к нему, внимательно изучает запрокинутое лицо и с размаху отвешивает оглушительную плюху, гулко отозвавшуюся в полутемной комнате. Мика заваливается на бок, громко охнув, лишь на миг блеснув синим отблеском живых искаженных болью глаз, и снова прячет их за зеркальной поволокой. Поднимается, выгибая спину, неловко взмахнув скованными руками, подчиняясь натяжению цепи. Тянется доверчиво к ударившей его руке. — Хозяин… — шепчет с придыханием, потираясь щекой о поднятую ладонь, приоткрывая набухшие кровью губы. — Меня невозможно отвлечь, хозяин… — горячим шепотом толкается в подставленную ладонь… — Я… — хрипит, не успев договорить, когда ошейник впивается в горло. — Ты недостаточно сконцентрирован, малыш… Чего я хочу? Еще раз дернув цепью, выпускает гулкие звенья и как прилежный ученик застывает, успокаивая ладони на широко расставленных коленях. Испарина проступает на лице Микаэля. Он хмурится, на мгновение зажмурившись.  — Ты… Тебе больно… глубоко внутри… — быстро касается языком рассеченной губы, слизывая кислую каплю. — Ты думаешь, виноват я… и люди. Много людей… еще эмпаты. Несколько… Ты ненавидишь нас. Всех! Хочешь наказать… Хочешь вернуть нам свою боль. — Трое… нет, — быстро поправляет сам себя, — четверо. Один такой же… такой же, как я… Ты думаешь о них. Ты… сердишься. Они слабые… Они не вмещают твой гнев. А еще, — Мика нервно облизывает губы, прикрывая глаза, — ты хочешь меня… — настороженно тянется к неподвижно застывшей ладони, неуверенно переступая коленями. — Ненавидишь и хочешь… — склоняет голову, словно желая потереться о широко расставленные ноги, но цепь, лязгнув, не подпускает ближе. Предатели! Вот почему ненавидят эмпатов. Только что он был твой до глубины души. Был частью тебя, твоим отражением. Дышал тобой, с собачьей преданностью заглядывая в глаза… А через мгновение он с такой же преданностью смотрит на другого. Мертвая маска подергивается рябью мимолетных помех. Она будто плывет над темным безликим комбинезоном белым светящимся овалом. Есть в этом что-то неживое, какой-то диссонанс, словно не человек сидит — киборг, роботизированный работник, по случаю забытый на этой брошенной фабрике, неподвижно возвышается над покорно замершим юношей. Властно касается дрогнувшего подбородка, приподнимая склоненную голову. Подушечкой большого пальца размазывает по лицу выступившую кровь, от чего опухшая губа становится еще ярче, а на коже остается смазанный след, как от помады. Ведет вкрадчиво по щеке, по скуле, зарывается пальцами в мягкие пряди, задирая голову. Микаэль жмурится, но ни единым звуком не выдает свое недовольство и страх. — Дальше… — проходит дрожью по его спине. — Х-хозяин… больно… — шепчет, захлебнувшись судорожным вздохом. Чужак бьет наотмашь — и Мика не падает только потому, что тот все еще держит, намертво вцепившись в белые пряди волос. — Дальше! — Хочешь трахнуть… Сильно, чтобы кричал… умолял… Захлебнулся болью… — мучительно переводит дыхание, на щеках розовыми пятнами проступает нездоровый румянец. — Но твой план… Боишься, не выдержу… сломаюсь… План важнее… И другие зеркала… надо удержаться, не разбить раньше времени… Они здесь? — Чертово племя! — модулятор поскрипывает, скрадывая кипящие человеческие эмоции, когда он вскакивает, с грохотом опрокинув табурет. Пинает под живот с такой злостью, что парень складывается пополам, беззвучно разевая рот. — Сука! — снова удар. Наступает на лицо, заставляя рефлекторно отдернуться, но тут же замереть покорно, прикрыв глаза и хрипло сипя отбитыми внутренностями. — Ублюдок! Что творишь?! — яростно звеню наручниками, забывшись на мгновенье, но, кажется, меня не слышат ни один, ни другой. Нельзя поддаваться эмоциям! Нельзя! Маска тихо щелкает, пытаясь облечь словами междометия и затрудненное дыхание. — Кх… кх… А-а-а… Сука! — Бросив мимолетный взгляд в мою сторону, разворачивается, вставая спиной, чтобы приподнять край личины на лоб. За волосы рывком вздергивает с пола, вынуждая балансировать на дрожащих коленях. — Тварь… сука… — цедит сквозь стиснутые зубы, выплевывает слова, словно роняет тяжелые камни. — Ненавижу… — Хо… хозяин… — Мика еще пытается удержаться, не утонув в бушующей бездне обжигающей злобы, когда тот, сжимая шею, запрокидывает голову, лезет в рот пальцами, толкаясь в самое горло. — Выкормыш Азораски… — картавит едва заметно. — Неоновый крот… Ненавижу! Мика вздрагивает, распахивая мокрые от слез ресницы. — Прости меня… С готовностью обхватывает подставленную руку разбитыми губами. Мычит, когда он, накрепко вцепившись в волосы, дергает, насаживая его рот на влажные, блестящие вязкой слюной пальцы. Глубоко, прямо в горло, трахает жадно раскрытый зев, заставляя давиться и кашлять в промежутках между толчками. Из глаз безостановочно текут слезы. — Прости, я виноват! — вздрагивает, всхлипывая, но даже не пытается увернуться, когда чужак резко плюет в запрокинутое лицо. — Прости! Прости! — его трясет, когда влажной пястью зло размазывает по лицу слезы, слюни и кровь. — Прости… Мне было два года, я был… человеком… ребенком… Но прости меня! — оседает без сил, отчаянно подвывая, когда тот отпускает его, тычется слепо в ноги, истерично кривя разбитый рот и пачкая вязкими окровавленными слюнями тяжелые ботинки. — Прости… прости… А-а-а… — ревет в потолок, содрогаясь всем телом. — Прости… — давится рыданиями, складываясь пополам, снова получая пинок. — Прости… прости… Намотав цепь на кулак, чужак отрывает Мика от себя, заставляя, поперхнувшись, заткнуться. — Ты… недостаточно сосредоточен… малыш… — дышит глубоко, с трудом успокаивая гневный припадок. Порывистым движением опускает маску. — Дальше… — пустым механическим голосом. — Огонь… — едва слышно выдыхает Мика. — Огонь… Мама, огонь! — причитает испуганно тонким детским голоском. Дергается всем телом, выворачиваясь из пут, грозясь задушить сам себя. — Огонь… — Огонь… — вторит тихо маска и, выпуская цепь из рук, устало оседает рядом с Миком. Прижимает его грязное заплаканное лицо к своей груди, гладит по дрожащим плечам, успокаивая. — Тише, тише, малыш… Дождавшись, когда всхлипы затихнут, помогает встать.  — Пойдем, я умою тебя. Отцепив карабин от трубы, как за поводок тащит за собой к двери. Но Мика не может идти. Его пошатывает от слабости, и, дыша с натяжным присвистом, он медленно оседает на пол. Чужак стоит выжидательно, а затем, пару раз гулко дернув цепью, опускается на колени, чтобы заботливо подхватить его на руки, и Микаэль, тихо застонав, прижимается окровавленной щекой к широкой груди.