Звездная пыль

Голос сочится недовольством: — Что тебе, Сваровски? Я занят! — Игорь… — Я как бегун на длинные дистанции, а этот звонок — финишная черта. И теперь можно разделить ответственность с Игорьком — директором «Зазеркалья», с медбригадой, спешащей на помощь, со своими оперативниками и даже с Копейкой. Словно я уже сделал все, что было в моей власти. Начинает знобить, и голос предательски выдает напряжение. Вытираю влажный лоб. — Игорь… — Что, Сваровски? У меня прием, — абоненту на том конце надоело ждать. — Чертовы сенаторы хотят знать, насколько полезен мой проект. Мешаешь! — Микаэль ранен, Игорь… Он что-то принял. Он теперь как неживой, как кукла. Ему больно, Гарик! — Что ты несешь? Ты пьян? — Идиот! Мика умирает! В голове словно щелкнуло что-то, сдавило болезненным комом горло, застучало, затолкалось в ушах. Все мгновенно стало пустым, блеклым, бессмысленным, как только осознание коснулось разума — Мика умирает. Пока нес его, борясь со слабостью, не было времени и сил осмыслить. А сейчас… Безумный объект пятого класса, тревожно орущий голос, пульсирующий в мозгу болезненной волной — это все неважно! Мика умирает… — Кирилл! Кирилл, что ты говоришь? Я не слышу! Что с Като? Твою мать! Объясни толком! Не могу усидеть на месте: два шага в одну сторону, два в другую, не отрывая взгляда от безжизненной фигуры эмпата. Он жив, и даже дыхание стало свободнее, но он не открывает глаз и не реагирует на прикосновения. — Что ты ему дал? — Красную ампулу обезболивающего, подавитель — две ампулы. Больше нет. — Реакция? — Пять минут назад вырывался, как сумасшедший — я не мог удержать, а сейчас не шевелится. Дыхание стало легче, и крови меньше… — Кровь? — Кровь шла носом и горлом, и… Но он уже почти не дрожит. Блядь, Игорь, я не врач! Он не шевелится. Он не реагирует на меня! Понимаешь? Игорь… Он слышал то, что не должен был ни при каких обстоятельствах. Он вел два объекта. Одновременно! — Уверен? Бригаду скорой вызвал? Не отдавай его этим живодерам! Вообще никого к нему не подпускай! Я пришлю своих ребят. Координаты вижу. И не давай ему спать! Понял? Не давай спать! — мне слышен тихий шелест нажимаемых клавиш: значит, Игорь уже подключился к терминалу, сбежав со своего приема, и координирует процесс, разговаривая со мной. — Семь минут, Кирилл. Мобильная бригада в пути. Сам как? — Нормально… Зуб сломал… Что ты знаешь о звездной пыли? Пауза на той стороне чересчур длинная даже для Гарика. — Микаэль… принял… звездную пыль? — Всегда восхищался им. Это в обычной жизни он может сорваться из-за чашки остывшего кофе, обматерив помощника. Но только не сейчас. В экстремальные моменты он не паникует, не кричит, наоборот, становится более собранным и спокойным. Он даже говорит с паузами, слегка вытягивая слова, словно пытается сделать их гарантом своего спокойствия. — Удержи его, Кирилл. Как хочешь, но держи! Все, отбой! — Командир, оперативная бригада на месте. Останавливаюсь, прекращая свое неспокойное кружение. Все — началось! Возбуждение проходит теплой волной по спине, отдается легким покалыванием в кончиках пальцев. Я люблю свою работу. Люблю чувствовать это напряжение, когда множество людей, подчиненных одной цели, работают как один человек. Хорошо, что сегодня на дежурстве Виктор и Вильям. Толковые ребята: их практически не приходится координировать — им хватает собственного опыта и осторожности. Они прекрасно дополняют друг друга: большой, сильный, но рассудительный Виктор и быстрый, нахрапистый Вильям. Я бы сказал, что у ребят ментальная связь, если бы все эмпаты не были пересчитаны и зарегистрированы «Зазеркальем». Команда дабл-Ви, или два В, как любят подтрунивать над ними в отделе, да они и сами не прочь посмеяться. В зависимости от класса преступления они набирают оперативников, создавая рабочую группу. Сегодня их должно быть не меньше шести, и столько же боевых роботов, быстро семенящих перед людьми на острых паучьих лапках, способных мгновенно сворачиваться в тяжелые бронированные шары, уберегая оперативников от опасности. Вообще-то это редкость: направляющий в команде должен быть один. Но поодиночке они не работают. Так уж вышло. Они такие же, как и многие в моем коллективе — отчасти странные. Как и стервозная блондинка Алекс, которой нет равных в остроте ума, но которую пришлось физически изолировать в отдельной комнате, избегая каждодневных склок и скандалов. Как Микаэль, готовый отдать частицу своей жизни каждому, кто попросит, пытаясь замолить вину, которой нет. Да, возможно, они ненормальны и в чем-то ущербны: психи — как любят болтать за моей спиной некоторые, обсуждая то, что им недоступно. Но они моя семья. Ближе людей у меня нет и не будет. Поэтому я готов отдать за них жизнь. И они это знают. — Не подходить! Ближе десяти метров не приближаться! Объект внутри. Пятый класс. Заложники — четверо эмпатов. Их не трогать — они в ментальной связке. Ребята из «Зазеркалья» будут через семь минут. Вероятность нахождения взрывчатки высокая… Возьмите анализаторы, — не замечаю, как вновь начинаю мучительно мотыляться, отдавая приказы. — Он внизу… Оборачиваюсь к Микаэлю. Тот сидит, плотно зажмурившись, и его снова потряхивает мелкой изнурительной дрожью, руки безвольно раскинуты. Серебристое одеяло сползло вниз, и бисер испарины, покрывающей тело, мягко отражает свет автомобильного салона, создавая иллюзию, что его белоснежная кожа мерцает изнутри сказочным опаловым светом. Только темные пятна крови портят картину — их по-прежнему слишком много. — Микаэль! Не надо, они найдут его, — сползаю рядом, поправляя термоодеяло, разрушая свой мираж. Обнимаю, стараясь завалить на себя жесткое непослушное тело. Но он не дается. Закусывает губу, сдерживая стон: — Вниз… минус третий этаж… — с трудом переводит дыхание. — Они в разных комнатах. Один плох… Он умрет… — Мика словно в трансе — зрачок под веком нервно дергается из стороны в сторону. — От лифта длинный коридор… темно. У него оружие… — выгибается, хрипло вздохнув. Веки затрепетали, а из-под белесых пушистых ресниц появляется темная капля — кровь? — Ко-комната 2b желтой краской, — едва выговаривает, голос срывается и дрожит. — Като, если ты умрешь у меня на руках… я тебя никогда не прощу! — шепчу возмущенно, и он утыкается мокрым лбом мне в плечо, совсем обессилев. — Ребята, Мика передает наводку: минус третий этаж, длинный коридор, комната 2b желтой краской. Объект пятого класса вооружен. — Принято… — отвечают практически синхронно. Сказать честно, я завидую группе захвата. Бойцы уже внутри, петляют по темным коридорам, цокая ботинками по перфорированным железным полам. Самое худшее, что мне доводилось делать в жизни — это ждать. Сейчас мне хочется быть с ними, сжимать в ладони теплую, чуть вибрирующую рукоять оружия, повинуясь охотничьему азарту, бурлящему в крови. Невольно тяну руку в карман за сигаретой, забыв, что куртка наброшена на Микаэля. Вздохнув, обнимаю его, аккуратно укладывая на бок и устраивая голову на своих коленях, опасаясь, что захлебнется собственной кровью. Он больше не сопротивляется. Лежит неподвижно — бледный, растрепанный. — Я не хочу в «Зазеркалье». Я снова все забуду. Не хочу забывать тебя. Наш отдел. Подбираю его безвольную руку: пальцы — негнущимися застывшими ледышками. Дышу, согревая их. — Я не позволю тебе забыть. Я приду за тобой, и ты все вспомнишь. — Обещаешь? — Обещаю… — Ты теперь будешь ненавидеть меня? Не сможешь забыть… таким… грязным? — Идиот… — прерываю мягко. — Для тебя я сделаю все. Все, чтобы тебе было хорошо. — Лжец… ты забыл, с кем говоришь, — пытается улыбнуться, но окровавленные губы выглядят слишком жалко на бледном лице. — Ты переживаешь за ребят, хочешь быть с ними, тебя ведет от таблеток, ты боишься потерять сознание и выпустить ситуацию из-под контроля, боишься, что умру у тебя на руках, подавившись кровью, ждешь «Зазеркалье», думаешь об Олеге и хочешь курить, — выдает практически скороговоркой, но после смолкает надолго, восстанавливая дыхание. — Но при этом… я вижу себя твоими глазами. Там, на коленях, так пошло… Ты не забудешь? Не знаю, что ответить. Не забуду. Не смогу. — Для умирающего ты слишком много болтаешь. Открой глаза, я хочу посмотреть. Морщится: — Больно, щиплет, — но все же позволяет легонько оттянуть веко, приоткрывая глаз. Едва сдерживаюсь, чтобы не отдернуть руку. Вместо привычной завораживающей синевы — отталкивающее зрелище: потемневшее, слегка припухлое кровавое око беспрестанно дергается — резко, рывками. Мика никак не может сфокусировать взгляд: в сторону, мгновенье — на меня, уставившись маленькой светящейся теплым оранжевым светом точкой зрачка, словно бы припорошенный пеплом уголь мягко тлеет в его глубине, затем — резко вниз. Яркая рубиновая радужка, исчерченная янтарными и темными лучиками, едва заметно пульсирует неоновым светом. Темно-вишневая полупрозрачная жидкость, окутывая око влажным зеркальным покровом, скапливается внизу, норовясь пролиться кровавой слезой и склеить ресницы. Как в дешевых фильмах ужасов — пугает и завораживает одновременно. — Что там? Страшно? — не выдерживает Микаэль, фокусируя на мне блеснувший на мгновенье отраженным светом кровавый взгляд. — Нет… — отпускаю веко, осторожно вытирая влагу, и он поспешно прикрывает его. — Просто сосуды полопались и глаза красные, — я почти не соврал. — У тебя кровь… — Мне не больно, — поспешно успокаиваю его, — ты же слышишь. — Я сейчас слышу то, чего никогда не слышал, — отвечает, помолчав. — А тебя… Словно впервые… — Кто такие русские? Ты сказал, что русский… — сам переводит тему. Теперь он переходит в другую крайность — не может сдержать потока слов: так бывает, когда лекарства приносят облегчение. Неутомимый Мика. Он всегда такой. Жизнерадостный, светлый, добрый. Готовый отдать все, чтобы спасти. — Давным-давно, когда люди еще делились на народы, было такое племя. Они были очень сильные и смелые. Многие хотели поработить их и завоевать земли, на которых они жили, но русские никогда не сдавались. Они не нападали первыми, но, если надо было защищать правду, стояли насмерть. И всегда побеждали. — Прислушиваюсь настороженно — дыхание Микаэля слишком тихое. Касаюсь влажного лба. — Не спи. — Я не сплю… слушаю. Говори еще. — Они защищали слабых и никогда не бросали друга в беде. Я русский! Сейчас это неважно, люди перемешались, нет наций и стран, но я помню своих предков и горжусь этим. — А я эмпат из рода предателей. Чтобы я ни сделал, я навсегда останусь одним из уродов, предавших человечество. — Это неправда, Мика. Сегодня ты спас сотни людей. Ты один защитил их всех — всех этих мелких людишек. Завтра они будут идти как ни в чем не бывало по собственным делам: на работу, в бары и кафе — шелестеть своей никчемной жизнью только благодаря тебе. Потому что ты, Микаэль Като, спас их. Ты все сделал правильно. Я подам прошение о твоем награждении. Замолкает, задумавшись. Вдалеке уже слышен гул моторов — медицинские квадрокоптеры, оборудованные по последнему слову техники и за густой мерный шум прозванные в народе «шмелями». — Эмпатов не награждают. Они не люди. — Дурак! Я не знаю большего человека, чем ты. Тебя наградят. Я обещаю! Он замирает напряженно, так, что мне становится страшно. Словно пытается уловить что-то, слышимое только ему. — Мика… — трясу за плечо. — Мика… не спи! Микаэль? Испуганно склоняюсь, чтобы заглянуть в его лицо. Но и сам застываю, настигнутый врасплох сигналом вызова: — Мы взяли его, командир… — Принято… — И Микаэль шумно выдыхает одновременно со мной, облегченно обмякнув. — Они взяли его… — Вяло кивает в ответ. А ведь для него это не новость. Неужели даже под ударной дозой подавителей он до сих пор ведет чужака? Этого не может быть! Внимательно приглядываюсь к затихшему эмпату. Сейчас он мой — у меня нет сомнений. Измученный, уставший, но я все равно чувствую нашу связь. Спросить не успеваю — невольно задираю голову, когда над нами проходит темная тень квадрокоптера, обдавая тугой волной теплого воздуха. Машина делает широкий круг, выбирая место посадки и поблескивая красными и зелеными маячками, медленно опускается в десятке шагов на старую парковочную площадку. Мимо, прямо на территорию завода, скользят еще несколько. Микаэль прижимается ко мне крепче и, с трудом двигая непослушными руками, обнимает. — Не отдавай меня… — утыкается горячим лбом в коленки. К нам уже торопятся проводники в белых комбинезонах с нелепыми колпаками полной защиты, блокирующими эмоциональный фон, легкие носилки, специально предназначенные для эмпатов — с удерживающими лентами и экранирующим колпаком — скользят по воздуху рядом, едва слышно гудя силовым полем. С трудом поднимаюсь, крепко прижимая к груди обмякшее тело. Его больше не ломает спазмами, но, притихший, он выглядит еще страшнее, словно у него не осталось сил бороться. Осторожно хромаю навстречу бригаде, и его голова безвольно качается в такт шагов. Волосы потными сосульками облепили лицо, а по вискам медленно стекают красные дорожки слез. — Не отдавай меня… Кивком отвечаю на сдержанное приветствие: за годы работы службы я знаю весь персонал «Зазеркалья». Сердце неприятно сдавило: сейчас оттеснят, отнимут, облепят крошечными датчиками, сверкающими всеми цветами радуги, опутают гибкими трубками и проводами и не пустят больше. Я тоже боюсь, что однажды Мика не вспомнит меня. Пройдет мимо, скользнув рассеянным взглядом, не узнавая. Носилки мягко пружинят под невесомым телом. Датчики по краю, оживая, тревожно частят красным — ни одного зеленного показателя. Убираю влажную прядь с лица, задерживая руку. Микаэль слепо таращится в ночное небо, затянутое тучами. Звездная пыль никуда не делась. Вот она — смотри-любуйся. Только теперь искорки в бездонных рубиново-кровавых самоцветах зрачков — янтарно-алые. Игнорируя косые взгляды, целую в шершавые, окровавленные губы, дрогнувшие навстречу. — Кир-ра… — зовет испуганно, словно потерявшийся ребенок. Брови жалобно сошлись у переносицы. Отступаю, освобождая место нетерпеливо мнущимся зазеркальцам. — Кир-ра… — ладонь отчаянно зашарила вокруг в поиске поддержки. Выгибается, сопротивляясь удерживающим лентам. — Кира-а-а! — колпак с тихим шипением закрывается, превращая носилки в изолированную капсулу. Рот широко раскрыт в немом крике, но сквозь прозрачный полог звуки не проходят. Носилки плавно скользят мимо. — Мика! Я приду! Обещаю! — уже в спину белым комбезам. Ноги не держат — оседаю устало на мокрый, потрескавшийся от старости асфальт. Снова начинается дождь. Тяжелые капли неторопливо ударяются оземь, разлетаясь мелкими брызгами, а после по нарастающей резво начинают стучать по древнему покрытию, мерным шумом заполняя ночное небо. Поднимаю голову, подставляя лицо прохладным струйкам. Дождь — это хорошо: он очищает землю. — Копейка… — не узнаю собственный голос: хриплый, неживой. Глотаю тяжело — в горле наждак. — Копейка, зови медиков. Пугая тревожным гулом, прямо над головой проходит «шмель», унося Микаэля. Почему так больно в груди? Словно в последний раз. Рядом мокнет скинутая впопыхах куртка, вся в темных пятнах — сколько крови! Провожу по щитку, отключая звук. Шум дождя без постоянного гомона и писка коммуникатора сразу становится ярче, сочнее, заполняя собой все пространство. Капли звучно стучат по асфальту, по листьям разросшихся вдоль панцирной сетки кустов, звенят в мгновенно появившихся лужах. Превращают растрепанные волосы в мокрые сосульки, неприятно липнущие к коже, стекают солеными дорожками по щекам. Мика нет — и все теряет смысл. Я просто устал, потерял много крови — прижимаю к себе куртку, сползая на бок. Безразлично наблюдаю, как в стихийной луже красиво расходятся кровавые узоры. «Сейчас досчитаю до шестидесяти и встану — еще много дел», — обещаю себе, закрывая глаза.