Звездная пыль

Сгибаюсь, безвольно завалившись набок. — Ч-черт… — кровь едва сочится из-под стальной полоски, прочерчивая медленную щекотливую дорожку. — Микаэль… ты слышишь? Мне не больно, Микаэль. Боль действительно ощущается где-то на периферии сознания. Только оглушительно жарко — пот соленой каплей свисает с носа. Прямо перед глазами маячит рифленая рукоять ножа: старая армейская модель «Марк-5». Хороший клинок — такие уже не выпускают. Но даже в давних моделях должна быть лазерная кромка. Просто раньше не существовало столь емких накопителей и, чтобы использовать усиленный режим, приходилось зажимать кнопку. Красная вставка на брюшке рукояти рядом с гардой притягивает взгляд: прямо под указательный палец, если взять клинок в кулак. Облизываю липкие губы, не сводя взгляда с яркого пятна — это шанс. — Я нашла вас, командир, — вздрагиваю от неожиданности: жизнерадостный голос звучит чересчур оптимистично для данного момента. — Приближаюсь на автопилоте. Расчетное время прибытия — пятнадцать минут. Что прикажете, хозяин? Морщусь неприязненно, невольно покосившись на неподвижного Мика. Когда я программировал своего автопартнера, мне казалось это забавным. Сотру к чертям собачьим. — Код три нуля. Сотрудник отдела в беде. — Повторяю, — голос мгновенно переключается на деловой тон, — код три нуля: сотрудник отдела в беде. Сигнал передан, командир. Расчетное время… — Заткнись… Сердце стучит в висках — я слишком стар для таких игр, но Мику необходима помощь. Чем дольше бездействую, тем меньше шансов у него выкарабкаться. Я сам постепенно убиваю его, выжигая мозги своей болью. — Ох, сука… — выдыхаю, закусив губу, когда, глухо звеня оковами, осторожно переваливаюсь на колени. Дышу старательно, тщательно примеряясь, прежде чем вцепиться зубами в рукоять — второго шанса не будет. Главное случайно не зажать кнопку — иначе отрежу себе все нафиг. Мычу сдавленно, рывком выдергивая лезвие из раны — в глазах темнеет. Горячая дорожка моментально заструилась по коже. Потеряю сознание — умру от кровопотери и Копейка не спасет. Бригаде медиков останется лишь зафиксировать смерть… Причем обоих — навряд ли Мика выдержит. — Отставить, капитан… — рычу невнятно и осторожно веду плечом, подстегивая себя болезненным импульсом. Перекинуть нож за спину, а после нащупать спасительный инструмент оказывается не так сложно. А вот цепь поддается только с пятого раза, когда надежда на скорое освобождение переходит в волну горячего разрушительного гнева. Стараюсь не думать, что будет, если кромка не сработает. Клинок старый — может быть израсходован заряд или отсыреть накопитель. Рука немеет, не слушаясь команд — нож приходится держать в левой, лазерная кромка натужно гудит, обжигая запястья искрами, вызывая опасения, что энергии не хватит на толстые звенья. Зажимаю рану ладонью, с трудом переводя дыхание, когда цепь с глухим стуком сдается. Нормально… Я боялся крови фонтаном. Могу поспорить на что угодно, он имеет отношение к медицине — слишком точен удар. Как хирург, скользнул в миллиметрах, не повредив крупные кровеносные сосуды, расположенные под ключицей. Гаденыш… Знаю, что прежде всего необходимо остановить кровотечение, но все же первым делом надеваю браслет коммуникатора, устраивая его на запястье, с усилием втискивая под громоздкое кольцо наручника — без него ощущаю себя голым. Приятное чувство, когда щиток плотно затягивает кожу теплым пластиком, будто бы обнимает, даря защиту и чувство единения с командой. Мигает индикаторами, налаживая потерянную было связь. — Хозяин, — шепчет автопартнер томно — такое чувство, что реальная девушка склонилась за спиной, нежно выдыхая на ухо, — рада вас чувствовать. Жду дальнейших указаний. — Не льсти себе, железяка. Установить местоположение, план помещения, схемы выхода. Потрошу аптечку, бросая быстрые взгляды на Микаэля и давя нестерпимое желание метнуться к нему. Вначале необходимо позаботиться о себе. Только так я смогу помочь эмпату. — Двадцать семь километров от юго-восточных ворот. Территория фабрики имени Ковалльди. Главная специализация — производство промышленных дроидов. В данный момент фабрика законсервирована на неопределенный срок в связи с финансовым крахом семьи Ковалльди… Рассеяно слушаю отчет, механически копаясь в аптечке — боже, какое старье. Здесь нет даже баллончика с антисептиком. Сейчас бы запенил рану — и все дела. Нет, приходится, пользуясь примером чужака, с трудом извернувшись, приматывать пластырем неуклюжие слои марли, останавливая кровь. — Хозяин, ваши медицинские показатели вызывают тревогу, — надев коммуникатор, получаю не только связь: автопартнер мгновенно снимает данные с датчиков — давление, температуру, пульс. Его первостепенная задача — заботиться о своем напарнике. — Рекомендую занять горизонтальное положение, согнуть ноги в коленях и дождаться медицинской бригады. — Твою мать… — обливаюсь потом, заканчивая перевязывать рану. — Вычеркнуть слово «хозяин» из лексикона и засунуть свои рекомендации в свой механический зад. Целый батальон шприцов, маркированных разноцветными пятнами, вводит в ступор. Хорошо, что на крышке расшифровка. Нахожу обезболивающее, вот только срок годности вышел четыре года назад. Нерешительно закусываю губу — стоит ли рисковать? Но Микаэль не оставляет мне шанса. — Рик… — зовет тихо. — Рик, мне страшно… — Блядь! — без колебаний вдавливаю в плечо тонкую иглу прозрачного баллончика, следом, подумав, еще один. Почему меня так бесит, когда он упоминает бывшего напарника? Я не обманул чужака: из-за старой травмы мне недоступны эмоции в полной мере, значит, я не должен испытывать ревность. Тем более глупо ревновать к мертвецам. Но почему-то внутри мучительно сжимается, когда слышу такое. Поспешно рассовываю свои вещи по карманам. Как же приятно ощутить ребристую рукоять излучателя — не хочется выпускать из рук. А миниатюрный нож, шутя, вспарывает тяжелые металлические кольца на запястьях. Разница между двумя клинками колоссальна. Теперь Микаэль. Будучи сильным эмпатом, он живет эмоциями, впитывая их, как губка. Что он возьмет от меня? Замираю на мгновенье, прислушиваясь к себе. Боль? Анальгетик, какой бы он ни был, должен подействовать в течение нескольких минут. Злость? Через край, так что приходится скрипеть зубами, чтобы не сорваться и не выйти из зоны самоконтроля. На себя, что допустил такую ситуацию. На этого больного придурка. Я хочу убить его! Пережитый эмоциональный всплеск требует отмщения: переломать руки, которыми он посмел коснуться Мика, выбить зубы… Тварь! Этого слишком много. Подобрав с пола полупустой пузырек, опрокидываю его, высыпая оставшиеся таблетки прямо в рот, прежде чем подойти к Мику. Надеюсь, на меня они подействуют также: пригасят лишние чувства, не причинив особого вреда организму — по сути мы принадлежим единому человеческому роду. С тихим шипением таблетки заполняют рот горьковатой мятной пеной. С отвращением проглатываю шипящую горечь, запивая прямо из горлышка початой бутылки. И как он их пьет? Все эмпаты принимают таблетки, иначе им было бы сложно выживать в нашем богатом на эмоции мире. Мика глотает подавители без счета, горстями после каждого сеанса отражения, правда запивает крепким алкоголем, наплевав на все запреты и правила. Теперь я понимаю, почему. Никогда не любил лекарства, но дела совсем плохи, раз он зовет своего прежнего. Я продержусь: медики будут через десять минут, если что, меня откачают, но Микаэль… Он так хрупок. Едва дышит, лоб в испарине, подбородок в крови. Опускаюсь перед ним на колени, навскидку сканируя повреждения: ребра наверняка переломаны, нога опухла, бордово-фиолетового цвета, такое ощущение, что ступня просто раздроблена… Идти не сможет — придется нести. Синяки и раны не в счет. Что внутри? Выжжен в прах? Три дня этот псих окунал его в собственное грязное нутро, плавил пошлыми мыслями, травил ядовитыми воспоминаниями, а если он, как я предполагаю, с Азораски, то пережил он немало… И этот ожог под маской… Что-то я упускаю в этой истории. Какое-то несоответствие. Не могу уловить — в голове каша. Как Микаэль мог читать нас обоих? Это невозможно — зеркала работают с одним объектом, иначе их мозг сгорел бы, как у бракованного дроида. Но он подхватил меня, хоть и был в связке с чужаком… Мысли роятся, пока аккуратно разрезаю наручники, после — широкую полоску, удерживающую плечи, цепь, идущую от ошейника к трубе. Сам ошейник не трогаю: нож прыгает в трясущихся, как у наркомана со стажем, пальцах — боюсь ранить. Что он ему давал? Что-то в каше. Надо взять образец. Едва не падаю, слишком резко обернувшись в сторону опрокинутой кастрюльки. То ли просроченное лекарство дает побочку, то ли с подавителями я погорячился — пространство вокруг как густой вязкий кисель. Стены наплывают друг на друга, вызывая тошноту. Смотрю на свои подрагивающие руки, подняв их к лицу — словно впервые вижу. — Копейка… поставь маркер… — от звуков собственного голоса стены, дрогнув, сжимаются душной ловушкой. Обреченность ощущается в воздухе, и кажется, я могу ощутить ее вкус и цвет. Теряю время! Образец я возьму потом, после того, как вытащу Микаэля из этого дерьма. Он похож на поломанную нерадивыми руками куклу, выброшенную за ненадобностью. Но даже такой, жестко вывернутый болезненными спазмами, в отметинах и подтеках крови, с темным ошейником на белоснежной шее — он прекрасен. Боюсь коснуться его. — Мика… — Мычит протяжно, дергая головой. Не могу отвести глаз от ненавистных укусов: вблизи они выглядят слишком пошло. — Мика, надо уходить… — коснувшись липкой кожи плеча, помогаю приподняться, но он вскрикивает тихо, нервно дернувшись. — Нет… не трогай… — прячется от прикосновений, затравленно втягивая голову в плечи. Пытается отползти, но тело не слушается: руки обвисли безжизненными культяпками — слишком долго он был связан. Мне не составит труда скрутить его, но я боюсь навредить. — Ты… Больно… — не находя слов, всхлипывает жалобно, словно собираясь заплакать. А на коже медленно проявляется красный след моей пятерни — как ожог. И на груди… Справа под ключицей — короткая воспаленная полоска, ровно в том же месте, где у меня самого медленно набухает кровью повязка. Я точно знаю: когда этот псих рвал фуфайку, горделиво демонстрируя собственные отметины, ее не было. Почему так сложно? Меньше всего в жизни я хочу причинить ему боль. Но даже не желая этого, все равно раню. — Кир-ра… — мучительно переводит дыхание, блеснув на мгновенье темным зрачком из-под белесых ресниц. — Засунь свою жалость в свой зад… — с трудом цедит сквозь стиснутые зубы. — Это больно, твою мать… Он прав, сейчас не время для истерик. Надо успокоиться — он считывает эмоциональный фон. Но как же напрягает, когда твой эмпат сходит с ума от твоей собственной боли, а под боком безумный объект пятого класса, задумавший массовое убийство. Мир стал другим… У нас практически не бывает убийств. Те, кто не может усидеть на месте, удерживая свою кровожадность в узде, разлетелись по разным колониям покорять новые миры. Обычное дело для службы правопорядка — преступления первого класса. Мы гоняем подвыпившую молодежь, изливающую свой юношеский всеобъемлющий протест в ярких светящихся граффити и мелком хулиганстве. Пятый класс — высший по системе классификации преступлений. На моей памяти такое впервые… — Копейка, после потери физического контакта со щитком запись велась? — мысль, скользнувшая так быстро, что не успел зацепиться, не дает покоя. — Да, командир… — Отправь файл в аналитический отдел. Стоп… — Чертовы таблетки! Словно убивая эмоции, они заодно выжигают мозги, стирая возможность аналитически мыслить. — Отправь на личную почту Грей. — Алекс Грей — мозг нашего аналитического отдела. У нее сногсшибательная внешность стервозной блондинки, ужасающий характер, помноженный на ненависть к мужскому полу, и удивительная способность логического мышления. Если здесь есть какая-то несуразность — она найдет. — Подпиши: срочно. И вытаскивай нас отсюда, ладушка. — Схема кратчайшего пути выведена на информационный щиток, командир. Следуйте световым указателям. Под ноги ложится тонкий луч проекции, нетерпеливо пульсируя, скользит к закрытой двери. Как на дикого зверька, набрасываю на Мика куртку, плотно укутав, прижимаю к груди, стараясь не касаться обнаженной кожи. Он хрипит, вырываясь: — Пусти! Ты… ты… В тебе столько боли! Как я… не замечал раньше! Ты сочишься ею. И кровь… Руки в крови… — Я знаю, терпи… Лишь на мгновенье нерешительно застываю перед дверью. А если он прямо за ней? В потной руке — излучатель, но это лишь иллюзия спокойствия. Я все равно не воспользуюсь им — это убьет Мика. Он перестал выдираться из моих объятий, застыл напряженно, но все равно его периодически сотрясает нервная дрожь. Клетки мозга не справляются с обилием чужеродной информации. Отсюда боли, тошнота, видения — так мне объяснял консультант в «Зазеркалье», когда я впервые сходил туда вместе с Миком. Почему-то до знакомства с ним меня мало интересовали процессы, происходящие с эмпатами. — Он ушел… вниз… к другим. Он не услышит… — Микаэль не открывает глаз, только светлые брови скорбно сошлись над переносицей. Что же он принимал? — Звездная пыль… — заворочался беспокойно. — Рик… смотри как красиво… Он бредит или отвечает на мои невысказанные мысли? Непонятно.

***

Шаги гулко отдаются в полумраке путаных коридоров. Я не помню и половины пути и, не будь перед глазами проекции здания, давно бы заплутал, но Копейка исправно ведет нас к выходу. Меня пошатывает от слабости, пот ест глаза, а в ушах шумит от подавителей, но, кажется, они действуют. Мне все еще хочется убить гаденыша, но картины кровавой мести слегка меркнут, уступая единственно возможному варианту — простой выстрел излучателя. В лоб. Потом, когда Мика будет в безопасности. Микаэль больше не рвется обреченно. Его накрывает волнами: он то затихает, безвольно обвиснув, то закусывает губу, сдавленно сдерживая крики, скрюченный напрягшимися против воли мышцами, а после давится, выкашливая сгустки крови, смешанные со слюной, тягучими нитями свисающие с подбородка. Обреченно жмется ко мне, обжигая кожу горячим липким дыханием перед новым приступом. И даже при том, что я окутан тяжелым дурманом подавителей, у меня в груди неприятно екает всякий раз, когда смотрю на него. Мне хочется стереть кровь, но на это нет сил. Коридор заканчивается внезапно, обрываясь огромным промышленных цехом — гулким и пустым. Звуки нашего загнанного дыхания неприятно режут слух, усиленные раскатистым эхом. Ржавые цепи свисают с высоченного потолка, внизу — огромные чаны, в которых раньше плавили металл. Когда-то здесь было очень горячо. Узкая длинная тропинка перфорированного железа тянется вторым этажом, опоясывая цех по периметру, огражденная от провала лишь тонкими нитями перил. Надо пройти вдоль всего цеха и спуститься по крутой металлической лестнице, темнеющей на противоположной стене острым зигзагом. Перевожу дыхание, позволяя себе секундный отдых — руки немеют от напряжения. — Уже скоро… терпи… Мика тихо хнычет в ответ: — Мне страшно, Кир-ра… Он убьет их… сотни людей. Он убьет их всех. Там… — напрягается всем телом, пытаясь сжаться в комок, прячась от терзающей его боли, — большой прозрачный шар. Прямо в воздухе… Шумно. Много флагов и… цветы. Очень ярко. Так много людей… — ему тяжело говорить, но даже в таком состоянии он продолжает обрабатывать информацию, стремясь спасти чужие жизни. — Они смеются, Ки-и-ира… — тянет, протяжно поскуливая, запрокинув лицо. Его снова накрывает. — Смерть вокруг. Я не могу убивать. Я живу, чтобы спасать. Должен… искупить вину… На нас… на мне… слишком много крови… Я родился в проклятом племени, Кира… Там, на Азораске… Мои предки в ответе за это… Я виноват перед ним, но я не могу убивать! Пусть он мстит мне! Пусть убьет меня! Громкое эхо, захлебываясь, повторяет каждое слово, болезненно толкаясь в уши. Мне хочется зажать их, чтобы не слышать отчаяние в его голосе, но я лишь добавляю грохот шагов в эту какофонию, упрямо двигаясь вперед. Лестница уже близко. Пол этажа вниз, небольшая площадка, поворот на сто восемьдесят — и снова вниз. — Нет! Выпусти! — выкручивается из моих объятий. — Я хочу умереть! Убей меня! Убей! Будь милосердным! Ты д-добрый, я знаю… Я заслужил! Ничтожный эмпат из рода предателей, жалкий изменник — не достоин жизни! Уже лестница. Где, черт возьми, второе дыхание? Почему он не открывает глаза? Почему меня это волнует? Почему накрывает волной липкого ужаса, когда смотрю на него? Таблетки прекращают действовать? Слишком рано! Стиснув зубы, вжавшись потной спиной в стену, скольжу по ней, опасаясь упасть. Медленным приставным шагом, каждая ступенька дается с трудом. — Терпи… терпи… терпи… — твержу неизвестно кому. Мы уже так близко, что могу разглядеть на мрачной стене первого этажа, шелушащейся струпьями старой краски, яркие желтые пятна указателей с узнаваемым символом и надписью EXIT и широкие двустворчатые двери с расколоченными сетчатыми окошками. Копейка уже ждет, нетерпеливо мигая на проекции зеленным маячком. Но Мика не унимается: — Завтра! Все умрут! Я чувствую это! Я слышу их крики! Кровь, Кир-ра, кровь! — отталкивает, впиваясь ногтями в щеку, расцарапывая ее. — Пусти… пусти… Они не знают этого. Они живут! Спят спокойно в своих кроватях! — воет истошно, и раскатистое эхо разносится по мертвому цеху. — Кир-ра! Они спят! Но я знаю… Они мертвы, Кир-ра! Уже мертвы! Выпусти! Выпусти! — хрипит, тяжело вырываясь. Гибкий, упругий, выцарапывается из моих объятий — не могу удержать. Откуда только силы берутся? — Мика… — но он не слышит. — Кровь, огонь, крики, паника… — харкает, захлебнувшись собственным криком. Его выгибает так, словно чьи-то злобные руки складывают гуттаперчевое тело пополам, упершись коленом в поясницу — как тугой лук. Хрипит, не сумев вздохнуть, изо рта — кровавая пена, скрюченные пальцы бессмысленно царапают воздух. Прижимаю его к стене, пережидая спазм. — Терпи, уже скоро. Отвратительное чувство беспомощности — кроме слов мне нечего ему дать. Наконец-то отпускает. Сипло тянет воздух, а после кашляет надсадно, до рвоты. — Кир-ра… — пытается вцепится в остатки рубашки, притянув к себе, но пальцы не слушаются. Шепчет проникновенно: — Помоги мне… Умоляю, мне не выдержать… Я не хочу чувствовать это… — так жалобно, что в груди щемит. — Брось меня! Я не заслуживаю твоей боли. — И снова по нарастающей, задирая голову к высокому потолку и подвывая отчаянно: — Убей меня! Я не должен навредить людям! Я не могу вредить им! Лучше убей! Он заставляет меня! Я существую, чтобы спасать, Кир-ра! Отпусти, я сам… — выдирается из моих объятий, отчаянно лягаясь. — Твою… — сгибаюсь, выпуская Мика из рук, когда он попадает ногой мне по раненому бедру. Падает с громким шлепком, подставляя непослушные руки, и тут же сжимается, закашлявшись надсадно. Сразу несколько рваных кровавых клякс застучало по железному полу. Тянусь, чтобы ухватить за штанину, но он верткий, как ящерица — по-пластунски, ловко загребая локтями, отползает прямо к краю площадки… — Я сам… Я знаю, ты не можешь… — дышит загнанно. Второй этаж промышленного цеха — там высоты с пятиэтажный дом. Ни единого шанса! — Стой! Не смей! Мика! — съеживается от моего крика. — Я запрещаю! Я привык, что эмпаты послушны, но он лишь морщится болезненно: — Не подходи, больно… — намертво ухватившись за железное рыхлое ограждение. — Не подходи… Я должен… — Микаэль… — Он уже перегнулся через край: даже если прыгнуть, вцепиться — не удержу, рухну следом. Слов не хватает… — Микаэль… Как выразить? Если он уйдет, что останется мне? Боль бессонных ночей? Щемящая пустота внутри? Зачем? Оглядывается, удивленно задрав брови, словно вслушиваясь. — Мика… Ты нужен мне… — замираю, боясь спровоцировать. — Я не переживу этого снова… Я давно работаю с зеркалами. Я знаю, что нужно делать, когда эмпат не принял лекарства или доза недостаточна. Знаю, как купировать приступ. Но Мика… он другой. Для нас связка «ведущий — ведомый» не работает. Он не эмпат для меня. Для него я готов на все. И для него я делаю невозможное. Я думаю не про ужасное хлюпающее кровью дыхание, не про отметины укусов на нежной коже, не о страстном желании переломать кости гаденышу, что затащил нас сюда, и даже не о леденящем душу отчаянии, суетливо закопошившимся в груди, когда Мика слепо заглядывал вниз — я думаю о дожде… — Когда я впервые увидел тебя, шел дождь… — облизываю пересохшие губы, неподвижно сидя перед ним на коленях, лишь упрямая рука комкает рваную рубашку, словно пытается удержать рвущееся сердце. — Помнишь? Чистая прохлада на лице… — закрываю глаза, вспоминая. Слова не важны, главное — чувство. — Звонкие капли, выбивая грязь с уставшего города, заполнили улицы мерным гулом. Сырость, проникающая сквозь одежду, влажными пальцами холодит кожу, заставляя неуютно ежиться. Миллиарды капель. Маленькими серебристыми искрами — по разноцветным, в сполохах рекламы лужам, по домам и запоздалым прохожим, извилистыми дорожками — по черно-желтым окнам и тусклым витринам. Дождь… — Очищает землю… — шепчет едва слышно, повторяя за мной недосказанную мысль.

***

Он все-таки позволяет мне приблизиться. Лишь тихо подрагивает, грызя губу, когда беру его на руки. Кажется, мне не хватит сил подняться: смертельная усталость подминает под себя, сковывая движения, но у меня нет права думать об этом — я думаю о дожде. Лестница нескончаемой чередой ступеней ложится под ноги. Каждый шаг — с усилием, но я иду, и дождь в моей голове идет вместе со мной. Шелестит по крышам домов, барабанит по жестяным листам навесов, приглушенно стучит по зеленым ладошкам листьев, заливисто стекает ручьями по водостокам, хлюпает в промокших ботинках, впитывается в жадную, ненасытную землю — и я не уловил момента, когда за тихо скрипнувшей дверью теплая ночь распахнула свои влажные объятия. Не верю своим глазам, внезапно оказавшись на широком заросшем травой и редким кустарником дворе. Воздух пахнет дождем — настоящим, не выдуманным. Где-то вдалеке недовольно ворочается гром. Влажный асфальт поблескивает редкими лужами — действительно дождь. Упоительный ночной ветер остужает горящие щеки — не могу надышаться. — Копейка… — где эта старая консервная банка? — Этическая дилемма, капитан, — голос звучит виновато. — Территория завода является частной собственностью. Мог бы догадаться сразу. У искусственного интеллекта сильны блоки на противоправные действия. Автопартнеру нужны подтверждения полномочий. — Приказ старшего. — Слушаюсь, командир. Зажмуриваюсь — свет фар бьет прямо в глаза. Ослепив на мгновенье и громко рыкнув, автомобиль с легкостью протаранивает сетчатые ворота. Скрипнув шинами по асфальту, лихо тормозит рядом, приветливо задирая дверцу. Сажаю Микаэля прямо на влажное покрытие, прислонив к теплому металлическому боку. — Аптечка… подавители, обезболивающее. Связь с «Зазеркальем», главного. Быстро! И молча! — прикрикиваю на говорливый автомобиль. Подавители — две золотистые горошины — выпадают из медотсека, следом одна красная — обезболивающее, максимальная доза. Трясущимися руками вжимаю капсулы во влажную горячую кожу, не тратя время на зарядку инъектора. Микаэль не реагирует, полулежит неподвижно, словно уснул, сморенный тяжелым днем. Прижимаюсь ухом к его груди — сердце бьется. — Микаэль… Я поймаю его, Мика! До завтра еще куча времени. Ты умница, ты хорошо отработал… Я не допущу взрыва, Мика! — «Зазеркалье», капитан, — шепчет автомобиль тихо.