Двусмысленный мир Мин Юнги

      Воздуха не хватает сразу: он бьется где-то на вдохе, к нему торопятся мурашки, собирая соратников со всего тела, чтобы сгруппироваться где-то в районе ключиц. Сердце стучит уже прямо в горле, а Юнги все не может оторваться от этих настойчивых, теплых, совершенно безвкусных губ, терзающих его собственные. — Блять, — заключает Юнги, отстраняясь и пытаясь отдышаться, но воздух все еще тормозит где-то в районе диафрагмы, сбился болезненным комком и не дает сердцу спокойно функционировать. Юнги хватается пальцами за футболку Чонгука и, как ему кажется, старается просто сохранить равновесие, но выходит, что прижимает к себе все ближе, и приходится цепляться и губами за губы тоже, потому что равновесие, кажется, его жизнь покинуло навсегда, громко хлопнув крышкой адекватности. — Блять.       На тропе раздаются голоса приближающихся туристов, и Юнги отскакивает на очень слабых ногах, наталкиваясь на удивленный взгляд Чонгука. Тот пожимает плечами и оборачивается в сторону проходящих мимо весьма спортивных тетечек с такой широкой улыбкой, что те, тая на ходу, не удостаивают смущенного Юнги внимания. — Мы вчера остановились на вулканах и майя, — напоминает Чонгук, увлекая Юнги дальше по ставшей вдруг довольно людной тропе. — И на Хосоке.       Имя Хосока немного отрезвляет, и к Юнги возвращается его скептицизм и насупленность. — Да тут больше и сказать-то нечего, — Юнги не понимает, зачем сейчас вообще говорить о Хосоке. Хосок — почти исчезнувший абрис давно забытого чувства, от которого остались в душе пятна, как от кислоты на паркете, и с этими пятнами приходится мириться — не взрывать же полы целиком, чтобы от них избавиться. — Хосок — вулкан, после которого пепел, выжженная земля и неплодородная перспективка на ближайшие парочку цивилизаций. — Мощный, должно быть, был вулкан? — мрачно замечает Чонгук.       Тропа выводит их к огромному одинокому изваянию, нависающему своим серым камнем над долиной. — Почему мне кажется, — размышляет вслух Юнги, рассматривая фигуру какого-то древнего бога, — что под этими просветленными прищуренными веками — бесконечная печаль? — Может, так оно и есть? — также задумчиво спрашивает Чонгук. — Чего ему радоваться-то? Думаю, легкой долей боги похвастаться вряд ли могли… могут… могли бы… — А чего богам-то жаловаться? — смеется Юнги. — Все может, что хочет, никто над ним не начальник… — В этом-то вся и печаль! — кивает Чонгук. — Никто не подскажет, как правильно, никто не поддержит, никто не решит за тебя. И, главное, никто не отпустит на каникулы и не даст выходного.       Юнги прикасается пальцами к каменной поверхности у подножия, и ему кажется, что Чонгук как-то трепетно вздрагивает. — Бог — это ребенок, застывший в вечности, — голос Чонгука звучит как-то очень торжественно, тягуче, и у Юнги даже мурашки по спине от его слов. — Ну вот представь себе: только родился, а уже бог. Растешь и знаешь, что ты — бог. Смотришь на то, как растут остальные — влюбляются, ввязываются в свои первые драки, совершают первые косяки… А у тебя все расписано на вечность вперед на особых скрижалях, и даже права на ошибку у тебя нет. Не говоря уже о праве полюбить. — Зачем ему любовь? — прямо на Юнги смотрят чуть прищуренные глаза каменного божества. — Его и так все любят, по умолчанию.       Он обходит статую и кладет руку на гладкий нагретый солнцем камень. — Любят все значит не любит никто, это не я придумал, — Чонгук накрывает ладонь Юнги своею, сплетает пальцы. — Тем более, ты же сам видишь, какова цена у людской любви: вместо того, чтобы любить живого бога, они понатыкали каменюк по всей планете и хором уверяют его в своей любви. Взять, хотя бы, тебя и Хосока. Хосок где-то существует, живет, дышит, ходит, а ты вместо него водрузил в своем сердце каменную глыбу и всячески ее лелеешь.       Юнги вскидывает на него возмущенный взгляд, говорящий, что не стоило поминать имя Хосока всуе. — Хотел бы, чтобы и тебя любили также: по умолчанию? — сжимая пальцы, прижимает ладонь Юнги к камню Чонгук. — Хотел бы, — не отводит от его лица взгляд Юнги. — Все? Любили все?       Юнги машет головой: — Нет, кто-нибудь один, — а потом молча разворачивается и уходит вниз по тропе. — Вот и он хотел бы, — вздыхает Чонгук. — Наверное. Ну, мы идем смотреть алтарь или нет? — и догоняет Юнги.       Юнги фыркает, намекая, что он, вообще-то, обиделся тут, но Чонгук непрошибаем: он вертится рядом, заглядывает смешливо в глаза и дергает за рукав: — Нам сюда.       Вчерашний выступ у отвесной скалы также девственно не тронут. Похоже, об этом месте, действительно, знает только Чонгук.       Юнги наблюдает, как по-хозяйски он управляется с заросшими ветками, как они гнутся и ломаются под его пальцами, и вдруг замечает, что сегодня в его руках нет топора. На землю летят щепки и кора, они словно мнутся в сильных руках, и Юнги любуется этой силой. И вдруг холодеет от неожиданного наблюдения: после вчерашнего топора здесь вся земля должна быть усыпана точно такими же щепками. Но их нет. Как нет и сломанных кустов, сломанных веток и обрывков листьев. И это, вообще-то, странно. — А мы точно были вчера именно здесь? — задумчиво уточняет он. И понимает, что да, здесь.       И от этого холодеет еще больше.       И теперь он замечает, что сила, перекатывающаяся в мышцах под кожей Чонгука, какая-то уж слишком могучая — силища даже. Он только что отбросил увесистое бревно, которое и Намджун бы не поднял, даже с места не сдвинул бы, а Чонгук выглядит миниатюрнее Намджуна. — А я-то все думал, — оборачивается Чонгук, улыбаясь, — когда ты уже заметишь во мне что-нибудь странное. А ты все тупил и тупил, Мин Юнги.       И медленно, глядя прямо в глаза Юнги, вытаскивает из земли с корнем закрывающее путь к гроту тяжелое низкое дерево.