Двусмысленный мир Мин Юнги

      Если перед Юнги и человек, то довольно странный.       Это понимание накрывает его так просто, словно лежало на поверхности и ждало, когда уже пытливый мозг Мин Юнги возьмет его и озвучит в голове. — Так, — Юнги опирается на ствол ближайшего дерева и хмурится. — Давай-ка начистоту. Если ты не студент-историк, то откуда ты так все хорошо здесь знаешь? Для солидного ученого ты слишком молод, на ботаника тоже особо не похож. В лагере тебя не знают. И я вообще не уверен, что тебя хоть кто-то здесь знает. Как видишь, я заметил в тебе дохуя странностей. — Какие-то выводы? — ухмыляется Чонгук.       И Юнги пытается найти в его взгляде, чертах лица хоть немного намека на опасность, но ничего, кроме манящей уверенности и будоражащей интриги, а еще бесконечного, окутывающего тепла во взгляде, найти не может. — Страшно? — спрашивает Чонгук и толкает плечом кусок скалы. — Добро пожаловать в мой храм, Мин Юнги.       Перед ними открывается зияющая дыра в черной скале. Там темно и ничего не видно, но оттуда веет не сыростью и прохладой, а каким-то неостывшим присутствием, словно кто-то недавно вышел отсюда, предварительно потушив свет и выдернув электроприборы из сети перед уходом.       Чонгук, все также непонятно улыбаясь, бьет ладонью по скале, и в глубине грота вспыхивают на стенах яркие свечи, дрожа, разгораются, и вот Юнги уже может разглядеть небольшое помещение, в центре которого стоит широкий прямоугольный камень, выточенный рукой древнего мастера из точно такой же черной скалы. — Круто?       Чонгук хихикает и усаживается на центральный камень. — Вот, это и есть алтарь. Красивый?       Юнги пожимает плечами. Во рту сухо, и где-то в голове бьется мысль, что Чонгук может оказаться необязательно маньяком, а каким-нибудь банальным местным сумасшедшим, сбежавшим из психушки. Обосновался человек в пещере и живет, мало ли, с кем не бывает? — Сюда притаскивали для жертвоприношений девственниц. И девственников. — И девственников? — Юнги становится немного жутко, когда он представляет, как волокли сюда молодых парней, может даже мальчиков, совсем юных, тонких и хрупких, а те упирались, плакали, звали на помощь. — Ну… девственника, если быть точным. — Чонгук потирает переносицу и трясет челкой, будто смахивая неприятные мысли из головы. — Один всего раз такое было. Когда в деревне остались только совсем маленькие девочки и старые женщины, было решено принести в жертву духу гор молодого пацана. Девственника. Нашли в деревне самого симпатичного и самого скромного. Ну, знаешь, чтобы проблем с ним меньше: чтобы не брыкался, в драку не полез — скромного такого… Его все любили в деревне… наверное …       И Юнги хотелось бы его остановить, прервать этот мрачный рассказ, но у Чонгука лицо такое, будто ему непременно нужно высказаться. Обязательно высказаться, рассказать историю до конца. И Юнги точно знает, что остановить его не решится. — Он думал, что отец берет его с собой на охоту, — продолжает Чонгук, и глаза его странно поблескивают. — Радовался. Друзьям рассказывал, хвастался. Утром проснулся раньше всех, чтобы не опоздать, не пропустить, быть готовым вовремя. А его привели сюда, втолкнули в пещеру и привязали к камню…       У Юнги ноги не слушаются, он весь словно наполняется ватой, оседает немного, а потом начинает пятиться назад. — Слушай, — хрипит он, откашливается, и суетливо озирается. — Я, наверное, пойду?       Свечи разгораются так, что начинают слепить, и Юнги очень четко ощущает под ногами дрожь самой земли, словно грядущее совсем скоро землетрясение набирает обороты и вот-вот перейдет в свою разрушающую стадию. — Никуда ты не пойдешь, Мин Юнги, — сложив руки на груди, говорит Чонгук. — Никуда ты не пойдешь.       И скала за спиной Юнги смыкается, закрыв вход в пещеру.

***

— Я тоже тогда хотел уйти, знаешь? — Чонгук приближается к Юнги вплотную и смотрит как-то отчаянно, настойчиво, будто прося разделить с ним всю горечь влаги, вот-вот норовящей выплеснуться через нижнюю кромку ресниц. — Я очень хотел уйти. Веревки так натирали запястья. А папа… он просто... вышел из этой пещеры и даже не оглянулся. И никто не оглянулся. Они думали, что боги возьмут меня взамен на их жизни. Глупые. Богам не нужны жалкие человеческие жизни. Им нужно просто, чтобы их любили. По-настоящему, а не из страха или из корысти.       Чонгук смеется как-то очень жалобно. И Юнги сам не замечает, как по его щекам начинают катиться жгуче-соленые дорожки. — «Милый боженька, я так тебя люблю! Бла-бла-бла! Пошли мне миллион долларов и высший балл по математике!» — Чонгук кривляется, падает на колени, складывает ладони в мольбе. — Я тоже тогда так просил. А на следующий день деревню завалило скалой. И выжил только я. И то только потому, что был привязан к этому камню в этой пещере. Смешно, да? Вселенная вообще обладает потрясающим чувством юмора.       У Юнги много вопросов. И слов теснится в горле тоже очень много. Но он просто подходит к Чонгуку, сгребает его в охапку и обнимает так, что самому становится трудно дышать., а потом начинает плакать. Рыдать, сотрясаясь всем своим маленьким худым телом. Целует лицо Чонгука, мажет губами, сцеловывает удивленные морщинки на лбу, и рыдает навзрыд.