Двусмысленный мир Мин Юнги

— Сансин что ли? — Юнги может говорить только тогда, когда Чонгук, схватив его в охапку, гасит стальными объятиями разрастающуюся истерику, усаживает на теплый и мягкий от мха пол пещеры и отшлепывает по щекам. — Ты думаешь, что я запоминаю все те имена, которыми люди когда-либо меня называли? — Чонгук смеется и прикасается к скале в углу, скальное полотно дает трещину, и из трещины начинает сочиться вода, набирает воды в ладошку и осторожно, даже ласково обтирает лицо Юнги, который все еще пребывает в ватной прострации, но уже восстанавливает частично свои мыслительные процессы. — Господи, к такому меня жизнь точно не готовила! — Юнги приваливается спиной к стене и издает невнятный стон. — А сансин разве не должен быть… ну… как минимум, постарше? — он задумывается, вспоминая картинки из старых детских книжек со сказками, — Или… ну… как-то потигринее, что ли? — Потигринее? — Чонгук чешет затылок и осматривается. — Мальчик, а ты точно тут без старших?       Мин Юнги хочется ему втащить, но теперь, в свете новой информации, страшновато. — Ты как-то сильно… на человека, что ли, похож… Блять, серьезно? Повелитель гор в майке и джинсах? В кроссовках? — Тебе, наверное, привычнее, чтобы божества шатались по миру в ханбоках, как в этих ваших дорамах? — Нет? — Нет, — мягко улыбается Чонгук. И настороженно следит, как поднимается рука Мин Юнги и тянется к его плечу, — Ты чего? — Потрогать хочу. — А… Ну, трогай.       И вот трогать — это была плохая идея. Потому что пальцы от прикосновения к коже Чонгука так сладко ноют, а низ живота так резко реагирует, как не должен, наверное, реагировать низ живота на существо с, минимум, средней ступеньки пантеона богов. Юнги чувствует, как мышцы напрягаются под его пальцами, и поднимает глаза. И Чонгук видит в его глазах, как влажнеет взгляд, и как на дне этого взгляда вдруг расплескивается что-то очень-очень нетерпеливое. — Как? — немного хрипло спрашивает Чонгук. — Нравится?       Юнги кивает заторможено, а сам ищет в лице Чонгука, не остановит ли что его блуждающие пальцы, и не находит. И вся эта информация, что выдал ему только что парень, который на самом деле божество или кто он там в итоге… — Божество, — подтверждает парень, добивая Юнги еще и намеком на то, какая не проблема для него сканировать мысли в глазах собеседника. — На самом деле…       Юнги с трепетом протягивает руки и любуется на лицо божества — этого юного, до боли красивого и горячего божества — в своих ладонях, притягивает и целует так напористо, будто хочет доказать сам себе, что вся эта ересь, озвученная только что — не более, чем ересь, и вот он, настоящий, вполне себе реалистичный и живой Чонгук плавится сейчас под его губами.       А Чонгук плавится. Он притягивает к себе Юнги, сжимает в объятиях как в тисках, бережно зарывается пальцами в волосы и целует жарко, горячо и, смешно, но совсем неумело. — Как для бога, ты совсем не умеешь целоваться, — хихикает в его губы Юнги. — Блять, ну и угораздило же меня, а? — Ну… — Чонгук смущается. — Я — довольно молодой бог. И, возможно, у меня опыта нет… Но я быстро учусь, знаешь ли. — И как ты понял, ну… что стал… ну… кем стал… — Юнги не может сформулировать вопрос, потому что перед глазами все еще не тает картина с одиноким мальчишкой в лесу, беспомощно вглядывающимся в огромную черную скалу — всё, что осталось от места, где он родился, жил и был счастлив. — Сначала ничего такого я и не понял, — поясняет Чонгук. — Перегрыз веревки, освободился, выбрался из этой пещеры. Хотелось вернуться домой, но было страшновато: а вдруг отругают, опять в пещеру поволокут, еще крепче привяжут. Пусть, думаю, считают, что меня боги забрали. Но через пару дней все-таки пробрался осторожно к селению. Ну, и увидел, что селения-то и нет. — И что потом? — из долины ко входу в пещеру медленно подбирается какой-то жгучий сегодня закат. — Ничего. Жил в лесу, охотился. Стало холодать — вернулся в пещеру, все-таки хоть какая-то защита от ветров. Со временем захотелось выбраться с этой горы и посмотреть, что там за мир вокруг. И тут я отметил первую странность: стоило мне спуститься в долину, как ноги отказывались идти дальше. Такое было ощущение, что я натыкаюсь на стену, бьюсь об нее и дальше идти не могу. Со временем понял, что, видимо, я привязан к этой горе. — Бедный малыш, — Юнги не удерживается и обхватывает Чонгука за шею, притягивает к себе, сам прижимается всем телом и слушает, как эхом отдается в его груди стук чужого сердца. — Маленький, испуганный мальчик, совсем один на этой огромной безлюдной горе. — Со временем я научился многому, и мне уже было совсем не так одиноко, скажу тебе, — хихикает Чонгук и немного краснеет, и Юнги чувствует, как сильно начинает биться его сердце. — Стал обнаруживать в себе очень полезные умения, силы стало побольше. Да и развлечения тоже были. Видел бы ты, какие тут разворачивались сражения! Жаль, что попкорн изобрели намного позже.       Внезапно Чонгук к чему-то прислушивается, потом встает и прикладывает ухо к скале. — Не хочешь пройтись? — оборачивается он к Юнги. — Мне надо… ну… отвлечься… по служебным обязанностям…       Юнги волнуется, растерянно осматривает пещеру, раздумывая. — А я… я не помешаю? … В том смысле, что я хотел бы… очень… если можно…       Чонгук протягивает ему руку, помогая подняться. — Я тебе доверяю, — говорит он серьезно. — Только ты не пугайся, если что, хорошо?       Приходится пробираться к трассе, перелезая через поваленные деревья — поваленные явно человеком, явно необдуманно, неосторожно — часть склона разрушена экскаваторами, часть уже начала оползать, провоцируя заметный разлом в горе.       Чонгук садится, осматривает трещину, растирает между пальцами землю, принюхивается. — Что там? — заглядывает через его плечо Юнги. — Угроза, — сдвигает брови Чонгук и выпрямляется. — Пойдем-ка!       Они взбираются по склону и выходят на нависающий над долиной утес: оттуда долина открывается распахнуто, радостно, сочно, и сияет зелеными вершинами. — Там! — взмахивает рукой Чонгук, указывая в сторону небольшого скопления дорожной техники. — Видишь? — Дорогу расширяют, — кивает Юнги. — Я видел из автобуса.       Чонгук прищуривается и хмурится: — Они отвели ручей в сторону, — вздыхает он. — Нехорошо.       Неуловимо двигаются его брови, пальцы перебирают в воздухе что-то, ощутимое только ему самому, и вот уже земля начинает дрожать и появляется низкий гул, и Юнги ясно видит, как горизонт резко дергается, встряхиваясь.       Оттуда, где внезапно смолкают машины, доносятся крики, люди что-то втолковывают друг другу, машут руками, и один за другим экскаваторы покидают площадку. — И что дальше? — интересуется Юнги, — Они ведь вернутся завтра и продолжат это. Это всего лишь их работа… — А завтра я приду сюда снова, — перебивает Чонгук. — И земля вновь покажет им, что ей не нравится то, что с ней делают. И так будет продолжаться до тех пор, пока люди не поймут, что это место аномальное, и работы здесь не прекратятся.       Юнги немного смешно. Он готов пошутить на тему экологических акций и выразить готовность подготовить соответствующие плакатики, но Чонгук смотрит на него серьезно, странно и немного разочарованно. Вздыхает: — Идем-ка.       Он тащит Юнги вниз по склону и останавливается там, где виден разлом в земле и обрывки корней деревьев белеют между осыпающимися комьями.       Чонгук опускается на корточки, прикладывает руку к краю разлома и смотрит снизу на стоящего рядом Юнги вдруг таким жалобным, почти страдающим взглядом, что Юнги… Юнги чувствует, словно и его внутри самого разрывает на части, выдирая что-то важное с корнями и мясом. И в это мгновение земля под ладонью Чонгука приходит в движение, песчинки сливаются, склеиваются, и кромки разлома сдвигаются друг к другу, соединяются, как будто кто-то невидимый сшивает их толстой крепкой нитью. Чонгук берет в ладони обрывок плети какого-то вьющегося растения с плотными жесткими листьями, укладывает его на только что заживленный порез земли и смотрит внимательно, ждет. Кусок растения под его ладонью оживает, трепещет, вытягивается, и Юнги как завороженный смотрит, как земля вокруг начинает опутываться этой лианой, словно покрываться защитной шапкой: многочисленные еле заметные корешки впиваются в землю, листья расправляются, поблескивая клейкой зеленью, укладываются аккуратно, закрывают землю, и уползают дальше, вверх по склону, где рана разлома уже топорщится свежим аккуратным, почти медицинским швом. — Тебе, наверное, кажется, — говорит Чонгук сухо, — что это неважно: подумаешь, направили ручей по другому руслу, повернули реки вспять, отхватили у горы кусок для пользы дела, да?       В его глазах сверкает горечь, и Юнги становится душно от того, насколько ясно прочитал Чонгук неосторожные мысли в его голове. Он не решается сказать хоть что-нибудь, только смотрит, и Чонгук вдруг берет его за руку, опоясывая крепкими пальцами запястье.       Пальцы сжимаются, давят все сильнее и сильнее, и Юнги становится больно, но он не издает ни звука, уверенный, что Чонгук не причинит, не сможет причинить ему вреда.       Пальцы усиливают давление, и рука Юнги немеет в ладони, наполняется множеством мелких иголок. — Что такого случится, если остановить один единственный ручей, да, Юнги? — Чонгук смотрит внимательно на белую кожу на руке Юнги, под которой вена темнеет, вздувается, а кожу начинает невыносимо печь. — Ты, например, лишишься руки. Сначала она отнимется, потом почернеет, а позже на тебя печально посмотрят умные врачи и скажут, что с рукой придется расстаться. Что такого случится для меня, если я остановлю один-единственный ручей в тебе, Юнги? Для меня — ничего, кроме чувства вины, с которым я когда-нибудь справлюсь. Для врачей, которые отнимут твою руку, — всего лишь очередная «их работа». А для тебя, Юнги, это будет значить очень многое. Потому что для тебя каждый твой ручей очень, жизненно важен.       Юнги отнимает руку с силой: в его глазах пляшут обиженные огоньки, рука ноет, но постепенно кожа розовеет и наливается жизнью. — Мне было больно! — почти кричит он. — Тебе было больно ровно настолько, чтобы ты смог понять, каково это, — спокойно поясняет Чонгук. — Прости меня, но иначе я не мог объяснить.       В пещеру возвращаются молча. Юнги все еще немного дуется, но сказанное Чонгуком ворочается в его памяти и не дает успокоиться, сводя обиду на нет. Поэтому, когда Чонгук немного виновато заглядывает ему в глаза, усаживаясь на мягкий мох в пещере, Юнги берет его ладонь в свою и молчит, ласково поглаживая пальцами.       Молчит, переваривает, и вдруг спрашивает: — А как ты понял, что, ну… что ты именно божество?       Чонгук задумывается. — Однажды я примкнул к небольшой экспедиции, которую привел сюда ученый. Тогда еще люди не писали толстых книжек, у них не было компьютеров, но они умели рассказывать друг другу важное и запоминать это, чтобы потом передать из памяти в память как можно дальше в будущее. Умный дядька, скажу я тебе. Мы с ним разговорились у костра, и он рассказал, что всю свою жизнь посвятил изучению того, во что когда-либо верили люди. Не знаю, как это правильно называется… — Мифология? — подсказывает Юнги. — Возможно, — Чонгук пожимает плечами. — Рассказал о жертвоприношениях и о том, как из принесенных им в жертву людей горы воспитывают себе защитников и хранителей. Такие люди становятся духами гор. Видимо, со мной гора поступила так же — сохранила для себя, чтобы я хранил и защищал ее. — И ты никогда не встречал никого… ну… из таких же, как ты? — вдруг Юнги и хмурится. Его пронзает внезапная догадка о том, что, наверное, у божеств, духов тоже есть свои друзья, знакомые… возлюбленные… — Никогда, — мотает головой Чонгук. И улыбается тому, с каким облегчением вздыхает Юнги. — Самое интересное — это пристраиваться к какой-нибудь экскурсии и слушать рассказы гидов, — продолжает Чонгук. — Иногда одну и ту же историю можно услышать в стольких разных вариантах, что я с трудом порой сдерживал смех. Но зато обнаружил в себе еще одно полезное умение: оказывается, я могу понимать любые языки, на каком бы из них люди ни разговаривали. Я могу не знать, что это за язык, но понимаю его очень хорошо. — Тебе с твоими умениями в Сеуле цены бы не было! — замечает Юнги. — Мне бы хотелось побывать в Сеуле… — вдруг грустит Чонгук. — Но, видно, не судьба. Я столько слышал о Сеуле, видел его на фотографиях и даже на экране на площади перед отелем на базе. Мне кажется, я даже немного влюблен в Сеул… Остается только ждать, когда Сеул придёт ко мне сам. — Ну, это вряд ли, — смеется Юнги. — Ну, ты же пришел ко мне. Сам, — гладит Чонгук Юнги по щеке. — Мне очень хотелось, чтобы ты пришел. И ты же, вот, пришел.       Чонгук улыбается как-то смущенно, по-детски, а потом заливается тихим, стеснительным смехом.       Юнги смеется тоже и снова притягивает Чонгука к себе за грудки, находит губами его губы, легонько пощипывает, и вот уже раздвигает их влажным юрким языком, ощупывает зубки и исследует каждый укромный уголок этого невозможно горячего и, правда, быстро постигающего науку поцелуя, рта. — Я не могу дышать, — отрывается от него, наконец, Чонгук. — В том смысле, что я могу и не дышать в принципе, но сейчас… я не могу дышать… если ты понимаешь, о чем я.