Двусмысленный мир Мин Юнги

— О, да, кстати! — вспоминает Юнги и усаживается напротив Чонгука, заглядывая ему в глаза. — Все хотел спросить! А летать ты умеешь? Ну, я не знаю, воспламенять предметы… Должна же быть какая-то суперсила? Некие божественные плюшки, бонусы там…       Чонгук хохочет, но мотает головой: — Я называю это набором профессиональных знаний, умений, навыков, если ты понимаешь, о чем я. — Не понимаю, — смеется Юнги. — Ну, ладно, двигать скалы ты умеешь — это я сам лично видел. А еще? А, да, землетрясение замутить, судя по всему, — тоже в твоей компетенции. А еще?       Чонгук пожимает плечами. — Ну, а если тебе что-то понадобится? — Юнги любопытство переполняет, и божественный во всех смыслах Чонгук от него уже даже немного устал. — Деньги, например. — Каждый предмет суть скопление атомов в нужном порядке, — наставительно изрекает божество. — Научись складывать атомы в нужном порядке, и ты получишь все, что пожелаешь.       Юнги хихикает ему в плечо, но Чонгук остается серьезным. Он поднимает ладонь, растирает в пальцах воздух, и на его ладони начинает вертеться маленький, но очень юркий смерч. — О! — выдыхает Юнги. — Очень локальный природный катаклизм? — Очень, — улыбается ему через плечо Чонгук. И тут же разжимает пальцы, и на ладони оказывается банкнота в пять тысяч вон. — Блять! — у Юнги в глазах пляшет жадный восторг. — А она не исчезнет? А ее в магазинах принимают? А ты можешь много таких? А побольше номиналом? А людей ты делать умеешь? — Человек суть скопление атомов, как и любой из предметов, — наставительно поясняет Чонгук. — За исключением наличия души. Научись помещать в предмет душу, и ты станешь повелителем Вселенной. — Ваш главный, — Юнги осторожно указал пальцев вверх, — это умеет? — Умеет, — кивнул Чонгук. — В этом умении с ним могут сравниться только люди. Люди тоже умеют делать людей.       Они сидят на уютном в закатном лаковом свете скальном выступе — том самом, откуда открывался вид на долину и откуда впервые Юнги увидел мир глазами древней погибшей цивилизации. — Наверное, ты все на свете знаешь? — Юнги сжимает в руках сухую ветку, гнет ее, проверяя, сколько она выдержит и когда сломается. — Я мало, чего знаю, — качает головой Чонгук. — Я — очень узкоспециальное божество. Я привязан к этой горе и не смогу покинуть ее, даже если захочу. Правда, и людей к себе так близко я редко подпускаю… Это к тебе что-то… потянуло…       У Юнги мурашки по спине табуном от этих слов, и ладонь Чонгука на его коленке такая горячая-горячая, почти температурящая. — И как давно ты уже привязан к этой горе? — осторожно уточняет он. — Давненько… Примерно, пару тысяч лет? Да, наверное, чуть больше… — Ух ты! Представляю, сколько за это время можно было прочитать книг! А, кстати, ты, ведь, умеешь читать?       Чонгук кивает, улыбаясь: — Одно время в этих горах жил странный, но очень добрый художник.       Взгляд Чонгука подергивается туманом нахлынувших воспоминаний, и он замолкает на секунду, а потом возвращается взглядом к Юнги. — Мы с ним сдружились тогда, и он научил меня читать, — продолжает он. — У него было много книг: он привез их в тяжелых сундуках, и иногда уезжал на лошади в город и привозил новые. Он считал меня сыном бедного пастуха, поэтому, как мог, занимался моим образованием. Ну, а я, в благодарность, охотился для него. А потом он умер.       Юнги вздрагивает. — Все умирают рано или поздно, — грустно констатирует Чонгук. — А мне остались его книги. Я перечитывал их по многу раз, и некоторые даже помнил наизусть. Но шло время, страницы желтели и истлевали. Всё истлевает. Рано или поздно. И я снова остаюсь один на этой горе.       Юнги буквально ощущает, как краска покрывает все его лицо в странном приступе смущения. Все это никак не складывается в его мозгу, все еще кажется странной неудачной шуткой, но рядом сидит Чонгук, берет ладонь Юнги в свою и рассматривает как-то задумчиво. — Жаль, что уйти отсюда ты не можешь, — расстроенно бормочет Юнги. — Как же я смогу пригласить тебя на свидание? — Ну, — Чонгук улыбается совсем смущенно, и в этот момент вся эта ересь про его божественность снова кажется глупой шуткой. Намджун бы поржал. — Зато я тебя смогу. Если ты мне расскажешь, как это делается… — Ну вот, все-таки самого важного ты и не знаешь, узкоспециальное божество! — Эй! — Чонгук легонько бьет его в плечо, — Все, что мне когда-то было нужно уметь, я умел… — Тогда мне придется дать тебе урок пикапа! Думаю, сейчас тебе нужно уметь именно это! Слушай внимательно и запоминай. Особенно то, что нужно уметь на третьем свидании!       Чонгук смотрит задумчиво, немного непонимающе, и Юнги торжествует: — Эх! Понаберут божественных стажеров по объявлению, а мне потом обучай вас… тренируй…!       И начинает перечислять, загибая пальцы на руке: — После первого свидания ты провожаешь парня до дома. В конце второго свидания — целуешь. А на третьем свидании… приглашаешь к себе домой и…       Чонгук слушает внимательно, кивает. — И? — уточняет он, и Юнги кажется, что он сейчас вытащит откуда-нибудь блокнот и начнет все тщательно конспектировать. — И… — Юнги мнется. — И…       И произнести слово «секс» просто как-то стыдно и невозможно. Просто не в его силах. Потому что Чонгук — он такой… красивый и странный, и на его смуглой коже заходящее солнце вычерчивает созвездия искр, и он смотрит… А в глазах поблескивает какая-то замешанная на нетерпении и восторге печаль, и он так трепетно ждет, что скажет Юнги, и Юнги становится не по себе.       И Чонгук это, кажется, понимает. — Иди-ка ко мне, — вдруг поднимается он на ноги и подхватывает Юнги, заставляя его встать. — Обними меня.       Юнги краснеет как девица на выданье, но ничего с собой не может поделать. Вытягивает руки и обхватывает ими Чонгука за шею, запуская пальцы под шапку черных волос. Их тела впечатываются друг в друга, и Юнги чувствует кожей легкую прохладу и упругость, которая внезапно начинает окутывать его целиком, закручиваясь воронкой вокруг ног…       И он понимает, что они оба, слитые в объятия, вдруг медленно отрываются от земли. Чонгук наклоняется и целует, впитывая его восторженный вздох, из-под ног убегает земля, и поцелуи становятся горячее и настойчивее. У Юнги спирает дыхание: он чувствует, что летит, и не понимает: толи это поцелуй дарит бесконечное чувство парения, толи они действительно поднимаются к небу.       Руки Чонгука смыкаются на его талии плотным кольцом, бережно прижимают к себе, удерживая. И они, правда, поднимаются — все выше и выше, и вот уже воздух становится прохладнее, разреженнее, и Юнги весь будто наполняется хмелем, голова кружится, а поцелуи Чонгука сливаются в одно сплошное касание губами сразу везде, по всей поверхности возбужденного до острых всполохов тела.       Юнги чувствует, как горячие губы отодвигают вырез футболки, и обнаженную кожу лижет ледяной воздух, но тут же согревает рваное дыхание. — Как там у вас, у людей, положено? — шепчет Чонгук прямо в ухо Юнги. — На третьем свидании приглашать к себе домой?       Юнги съеживается под бьющимся, щекочущим ухо дыханием Чонгука, и кивает. — Ну вот он, мой дом, Юнги, — улыбается Чонгук. — Добро пожаловать.       Он резко разворачивает Юнги, не выпуская из объятий, и Юнги замирает, глотнув восторга вместе с ледяным раскаленным воздухом.       Под ними простирается огромная, наполненная огнями и венами горных хребтов, убранная зеленью и кое-где припудренная облаками, невыносимо красивая земля. Она млеет под их ногами, вздрагивает, расползается на латки полей, взрезает сама себя ранами рек, мерцает навстречу бездонными глазами озер.       Она не кажется картографическим оттиском, равнодушно проплывающим в иллюминаторе самолета — она дышит живым организмом как огромное, мягкое, теплое животное с блестящими добрыми глазами и мокрым носом, готовая ткнуться в твою ладонь — только протяни ее.       И Юнги протягивает руку, и его лижет прохладный дым проплывающего под ногами облака, обвивает ладонь, как будто окуривает ритуальным благовонием, благословляет и улетучивается, открывая вновь вид на мерцающую снизу жизнь.       И в центре этой жизни, обвитая лентами серой дороги, едва вздрагивая и трепеща кронами деревьев, дышит гора Пхальгонсан — массивная и хрупкая одновременно, плюшевая, вся в хвойных макушках, но настороженная жесткими пиками скальных вершин. — Она дышит, — чуть заплетающимся языком бормочет Юнги восторженно. — Земля… Гора… Она дышит!       Чонгук хихикает ему в ухо: — Конечно, дышит, глупенький. Она же живая.