Двусмысленный мир Мин Юнги

— Какое же ты все-таки хрупкое существо!       Чонгук укладывает Юнги поближе к костру, который развел в пещере, сам укладывается рядом и сгребает его в объятия. У Юнги все еще немного кружится голова и мысли путаются, и он хочет так много всего сказать, но не может справиться с собственным языком.       У него хватает сил только поднять лицо и взглянуть на Чонгука каким-то трепетным задорным взглядом, и наткнуться на его напряженный и пылающий взгляд. Чонгук протягивает руку и резко, почти грубо притягивает Юнги к себе.       Его губы тянутся к губам Юнги, и на губах трепещет тихий шепот: — Так что, ты говоришь, делают дальше… на третьем свидании?       Вкус его поцелуя — такой свежий и легкий, какой могут подарить только губы ребенка. Это невыносимое божество, кажется, настроено решительно, и вскоре Юнги чувствует, как поцелуи становятся требовательными и более жесткими, а дыхание — порывистым. — А еще на третьем свидании… — шепчет Юнги, отрываясь от его губ, — занимаются сек…любовью…       Внизу живота ноет и вибрирует, и от кончиков пальцев ног до самой макушки разливается сладкое, острое волнение, волна эта дрожит и замирает, наполняя собой каждый уголок тела. — Научишь меня? — шепчет Чонгук, и Юнги кивает и спускается поцелуями по его шее, напрягшейся груди, туда, вниз, где подрагивает, напрягаясь, пресс.       Чонгук выгибается, подставляясь под поцелуи, под исследующие его губы Юнги, растягивая ощущения и нетерпеливо царапая пальцами его шею, прося еще. Он стонет, и сам пугается своего стона — распахивает глаза удивленно, но тут же прикрывает их, сдаваясь ласке.       Пальцы Юнги нашаривают его ширинку, и молния с легким шелестом расступается, выпуская на волю теплую, твердеющую плоть.       Чонгук млеет, бьется в этом сплошном пике удовольствия, растянутом на минуты, откидывает голову, и волосы его распластываются по скальной стене.       Юнги касается на пробу его напряженного органа, оглаживает пальцами, трогает каплю смазки на головке, и с удовольствием и легкой улыбкой ловит разлетающиеся по сводам пещеры низкие стоны.       Он впускает возбуждение Чонгука в себя, касается его губами, трогает языком, ощущая в собственных волосах хаотично шарящие запутавшиеся в прядях пальцы, и ускоряется, двигается размеренно, но быстро, чтобы не упустить ни минуты этой странной и сладкой симфонии стонов, многократно множащейся пещерным эхом. — Юнги, — зовет Чонгук, и у него голос хриплый, срывается на сладкое шипение, и Юнги притягивает его за талию ближе. Он вдыхает терпкий запах, замешанный на хвое и ветре, и это запах Чонгука, и от него на языке становится немного горько и сладко одновременно.       И когда в его горло ударяет теплая нетерпеливая струя, его самого прошибает таким обжигающим удовольствием, наполняет таким сладким жаром, что он тянется к собственному паху, чтобы поймать в последнюю секунду хотя бы каплю торжествующего стона. — Я однажды видел, как двое в зарослях были совершенно обнажены и ласкали друг друга, — задумчиво говорит Чонгук после, вглядываясь в узкую прореху между ветками, закрывающими вход в пещеру. — Это было красиво? — уточняет Юнги, оглаживая сильные обнаженные колени своего божества, на которых пляшут отблески свечей. — Это было немного… смешно, — хихикает Чонгук. — Еще смешнее было, когда на них наткнулись пастухи. Но я долго потом вспоминал, и внизу, в животе, от этих воспоминаний как-то сладко болело. Я тогда даже немного испугался и подумал, что, может, наконец-то, я заболел и, возможно, умру… Это было тогда, когда я сильно устал. От одиночества. И очень хотелось умереть. Хоть когда-нибудь. Просто, чтобы посмотреть, что там, дальше? — Ты не можешь умереть, — испуганно хватает его за руку Юнги. — Теперь тебе умирать точно нельзя!       Чонгук поворачивает к нему лицо, и трудно понять, о чем он думает. — Ты же не хочешь, чтобы я снова начал тленить? — Юнги несмело улыбается. — Теперь я уже и не хочу, — кивает Чонгук. — Как никогда хочется жить, знаешь ли.       Чонгук мнется, словно собирается что-то спросить, но не решается. — Ну спрашивай уже, — подбадривает его Юнги. — А тот… Хосок… ну, который вулкан… — Ну? — Он умер? — Что? — Юнги сначала пугается, а потом смеется. — Нет, конечно. Он просто начал жить дальше. Знаешь, я никому об этом не говорил, но это правильно, что когда-то он все-таки решился на это, правда. Он не умер без меня. Но рядом со мной он умер бы точно.