Двусмысленный мир Мин Юнги

— Так, мы уже перестали ночевать дома, — Намджун встречает Юнги в прихожей с полотенцем наперевес, и у них с полотенцем очень ехидные выражения лиц. — Я продаю квартиру! — заявляет Юнги и проходит в комнату, не разуваясь.       У Намджуна взгляд не меняется, но за этим взглядом (уж Юнги-то знает) набирает силу очень больная и колючая изнутри буря. — Сколько у меня есть времени, чтобы найти себе новое жилье? — уточняет Намджун сухо. — Ты куда-то переезжаешь? — Да. Я покупаю домик на Пхальгонсане. — Упс.       Намджун чешет в затылке и решается, раз уж сегодня такой день неожиданных заявлений. — Я познакомился с Хосоком.       Юнги как-то смешно и неловко всплескивает руками и садится. — С Хосоком? — Да. С твоим Хосоком. — Он уже гребанную кучу лет как не «мой Хосок»! — почти шепотом говорит Юнги. — И давно вы знакомы? — Несколько дней. Нас Сокджинни-хён познакомил. — Понятно.       Юнги, конечно, нихрена не понятно, но он ловит себя на мысли, что эта новость разбивает менее вдребезги, чем могла бы. Потому что в голове образ Чонгука всплывает некстати и не вовремя, но как-то очень правильно. — И, мне кажется, что я влюбился в него, — продолжает Намджун. И прикрывает глаза, потому что видеть реакцию Юнги на эти слова для него невыносимо.       Но в ответ не раздается ни звука.       Намджун открывает глаза снова и видит, что Юнги сидит, уткнувшись в собственные ладони, и его черные глаза уставились в одну точку над шкафом. — Скажи что-нибудь, — просит Намджун. — А что сказать? — Юнги хрипло смеется. — Передавай ему привет от меня. Будем честны друг с другом: если ты познакомился с Хосоком, у тебя не было шансов не влюбиться в него. Это же Хосок.       И Юнги хватает сумку, обувается, вылетает в прихожую, но останавливается и достает из кармана кредитку Намджуна. — Спасибо, Джуни, возвращаю. Извини, что взял без спроса. — Подожди, Юнги, — пытается остановить его Намджун. — Давай, поговорим. Я же ничего не знаю про вас с Хосоком… и… — С Хосоком поговори! — вдруг как-то зло оборачивается к нему Юнги, и губы у него мелко дрожат. — Иди, поговори с Хосоком, скажи ему все, что чувствуешь — вот главное, что ты должен знать.       Он бросает сумку на пол и проходит медленно на кухню. Садится на табурет, оглядывает такие знакомые стол, шкаф над раковиной, плетеную корзину для овощей в углу. Которую приволок в эту квартиру Хосок когда-то. — Наши чувства — дело прошлое, и сколько бы я ни тленил, Хосок никогда больше не вернется в мою жизнь, — говорит Юнги тихо и как-то очень устало, — и правильно сделает! А ты, раз уж вляпался, держи его и никогда от себя не отпускай! Говори ему, каждый день говори ему все, что ты чувствуешь, и не упускай ни одной минутки побыть с ним рядом. Потому что, если упустишь — вся твоя остальная гребанная жизнь превратится в вечность. В долгую, рваную, тяжелую мрачную вечность. С виски и шлюхами.       Юнги срывается, закрывает лицо ладонями и как-то беспомощно скулит. И, кажется, плачет. Намджун впервые видит его таким, и ему немного страшно. И он боится, что вся эта упомянутая Юнги вечность вот-вот вернется в их жизнь с батареей пустых бутылок и провалами глаз на белом лице. — Не надо, Юнги, — просит Намджун и садится с ним рядом на пол. — Если бы ты хоть немного рассказал мне. Если бы я хоть немного знал… — Хосок бился за меня до последнего, Намджун, — говорит вдруг Юнги больным раненым голосом. — Бился. Он вытаскивал меня из депрессий, вытирал за мной мою блевотину, вызволял меня из драк и неприятностей, выкупал из полиции, следовал за мной по пятам и любил так, как, наверное, я и не мечтал никогда, что кто-то сможет любить. А что делал я? Спроси, Намджун, что делал я? А я искал себя. Я искал в себе гения и пытался всех остальных убедить в том, что гений во мне — это единственное, что на самом деле ценно. Я злился на каждый свой следующий провал, и вымещал свою злость на Хосоке, я истерил и костерил всех вокруг, включая Хосока, а он все это терпел и говорил, что любит. И он любил. Любил! Пока я не взял эту его любовь и не наступил на нее грязным башмаком. Наступил и стоял, смотрел, как она бьется в последних конвульсиях, и ждал, когда ее хребет, наконец треснет. И, знаешь, это, мне кажется, было единственным правильным поступком в моей жизни. Его надо было оторвать от себя и оттолкнуть, иначе он бы не выжил. Скажи мне, Намджун, правильно ли я поступил?       Намджун молчит. — Вот видишь!       Юнги опускает голову и что-то бормочет — не разобрать. А потом его плечи начинают трястись, и непонятно — беззвучные ли это рыдания или страшный молчаливый хохот. — Люби его, Намджун, — вдруг просит Юнги совершенно спокойно и встает. — Люби и будь с ним рядом. И никогда не будь с ним мною. Рядом с Хосоком никогда больше не должно быть Мин Юнги.       И уходит, осторожно прикрыв за собой дверь.