Двусмысленный мир Мин Юнги

— Я должен рассказать тебе про Хосока, — ставит Юнги на алтарь бутылку крепкого виски.       Чонгук поднимает глаза и молчит, ждет продолжения. — О, — спохватывается Юнги. — Ты когда-нибудь пробовал спиртное?       Чонгук расслабляет плечи и смеется, хитро прищуриваясь. — Однажды меня пригласили выпить какие-то странные девушки из отеля на склоне. Они расхваливали мое тело, смеялись и наливали мне в стакан светлую очень ароматную жидкость. Потом мне пришлось тащить их до отеля и укладывать на диваны. Так что да, опыт у меня есть.       Юнги хмурится, но тут же отходит, вспомнив, что забыл принести с собой стаканы. — Э-э-э… Может, если ты не против, прогуляемся до автобусной остановки? Я видел там магазин… — Хорошо, — Чонгук с готовностью встает и отряхивает с ноги прицепившийся мох. — Но ты обещал рассказать мне…       И Юнги рассказывает.       О том, как встретил на Итэвоне парнишку, который танцевал под звуки барабана, и как стоял несколько часов в надежде, что это танец никогда не закончится.       О том, как этот парнишка смущенно назвал себя Хосоком и говорил много глупостей от волнения, а потом они вместе пили кофе в летнем открытом кафе и не могли наговориться.       О том, как впервые Хосок услышал песни Мин Юнги и сказал, что эту музыку должно услышать как можно больше людей.       Он рассказал о том, как попросил Хосока переехать к нему в квартиру, потому что после первого, неожиданного для обоих и смешного неловкого секса они больше уже не могли оторваться друг от друга.       Чонгук слушал, заботливо отводя ветки, нависающие над дорожкой, мешающие пройти, немного краснел, вздыхал, легонько сжимал кулаки, но слушал внимательно и не перебивал.       Юнги рассказал о том, как его собственные ожидание внезапно не оправдались, и мир не оценил всех масштабов его таланта, и это настолько больно ударило по его самолюбию, что он возненавидел этот ничего не понимающий мир. И выплеснул эту ненависть на Хосока. А у Хосока, как назло, все стало получаться только лучше, и его талант заметил и оценил пафосный дяденька-продюсер и пригласил Хосока в Сеул в настоящую танцевальную группу.       И еще Юнги рассказал, как Хосок отказался от этого предложения, чтобы остаться с Мин Юнги в его маленькой, к тому времени, уже прокуренной и пропитанной парами виски квартирке.       Мин Юнги рассказал о том, как Хосок разбивался о него и его депрессии каждый день, как работал на двух работах, чтобы хоть как-то вытянуть эту жизнь и жизнь Мин Юнги заодно.       А еще Юнги, глядя в черные пытливые глаза Чонгука, рассказал о том, как с каждым днем, видя такую самоотверженную любовь к нему Хосока, ненавидел его и самого себя заодно все больше и больше. Пока не выдавил все, что осталось, и самого Хосока вместе с его вещами из своей жизни.       Когда за поворотом появляется автобусная остановка, Юнги замолкает. — Ну вот. Ты все еще хочешь идти со мной, Чонгук?       Чонгук смотрит на него и улыбается: — Разве нам не нужны стаканы, хён?       У дверей магазина толпится группа людей, судя по незнакомой речи, иностранцев, а вокруг них бегает заполошный гид и о чем-то с кем-то ругается по телефону.       Чонгук вслушивается и хихикает. — Что у них там происходит, — интересуется Юнги, вставая в конце длинной очереди. — Они не могут найти человека, который проведет экскурсию для этих людей, — поясняет Чонгук. — Нет гида, который знал бы их язык.       Он подходит и что-то спрашивает у женщины средних лет в широкой розовой панаме, и та, обрадовавшись, что хоть кто-то ее здесь понимает, поясняет, что у них на экскурсию выделено всего два часа, и уже четверть часа потрачено на поиски гида. И это крайне прискорбно, поскольку она планировала эту поездку долгие годы, и экскурсия на гору Пхальгонсан — одна из самых значимых для нее. — Ты бы мог провести для них экскурсию, Чонгук, — смеется Юнги. — Ты рассказываешь так интересно… Погоди-ка!       И Юнги ныряет в толпу, хватает за руку все еще кричащего в телефон гида и что-то яростно ему объясняет. — Мы можем заплатить вам… — радуется гид как ребенок.       Чонгук смущается, но Юнги пожимает его ладонь ласково, и юное божество расправляет плечи. — Уважаемые гости, прошу следовать за мной, — важно обращается он к присутствующим, копируя всех экскурсоводов, которых повидал в своей жизни. — Эх, а стаканы мы так и не купили, — вспоминает Юнги, когда они уже направляются по тропе к своему скальному убежищу.       Чонгук все еще мнет в руках полученные от гида деньги за свою работу и не может понять, что же ему теперь с ними делать. — У нас теперь есть деньги, хён, — и лицо его расцветает еще больше от похвал Юнги. — Ты молодец, — похлопывает тот его по плечу. — Рассказывал очень интересно. Правда, я ни слова не понял, но люди слушали внимательно, я видел… — Спасибо тебе, — вдруг останавливается Чонгук. И обнимает Юнги так сильно, что воздух выбивает из легких до хрипа. — За что? — Юнги смеется. — Ты не понимаешь… Быть принадлежностью вашего мира — это… Я не думал, что когда-нибудь посмотрю на него изнутри… а не со стороны, знаешь? И вдруг… все эти люди… они слушали меня… и я даже заработал деньги… и, наверное, могу пригласить тебя на настоящее свидание, да? В настоящий ресторан? — Эй, постойте! — раздается позади надрывный голос. — Погодите!       Их догоняет на тропе раскрасневшийся гид. — Можно мне взять ваши контакты, молодой человек? — обращается он к Чонгуку, и тот непонимающе хлопает глазами. — Вдруг, нам понадобится еще ваша помощь? — Возьмите мои! — Юнги быстро пишет на бумажке номер телефона, — С ним можно связаться через меня.       Чонгук поглядывает на воодушевленное лицо Юнги и улыбается. — И вообще, мой парень знает много разных языков, правда, Чонгук? — Ого! Да такие специалисты у нас на вес золота! — чуть не всхлипывает гид и благодарно кланяется. — Ты сказал «мой парень»? — осторожно уточняет Чонгук, когда они идут по дорожке дальше. — Ты сказал это в смысле, что мы знакомы, и я — тот, кого ты знаешь, или что просто мы сейчас… просто оказались рядом… и…       Юнги останавливается и зажимает Чонгуку рот ладошкой. — Молчи.       Пещера встречает их концентрированным запахом спиртного. — Ух ты, — Юнги присаживается на корточки и разглядывает лежащую на полу разбитую бутылку виски. — Видно, не судьба.       Чонгук оглядывается и находит рядом отколовшийся кусок скалы, столкнувший бутылку с алтаря: — Вот, кто виновник наших потерь! Иногда мне кажется, что эта пещера живет своей жизнью. Извини?       У него лицо виноватое, но какое-то очень уж удовлетворенное для раскаявшегося. — Ничего, — Юнги машет рукой. — Может, оно и к лучшему. — Знаешь, эта пещера иногда начинает рушиться так показательно, будто пытается сказать мне что-то… — Что тебе стоит поискать себе новый дом? — Ага… и не стоит так уж держаться за прошлое… наверное… — Чонгук усаживается на мягкий мох, тянет к себе Юнги и обнимает его за талию, прижимает к себе. — Но это не так-то легко. Все-таки, эта пещера — единственное, что хоть немного напоминает мне о доме. — Маленький мальчик, который за несколько тысячелетий так и не решился выйти из пещеры, куда его привели на верную смерть и оставили — такой простор для психологов, знаешь ли? — замечает шутливо Юнги.       И тут он будто вспоминает что-то. — Кажется… блин… кажется, я потерял свои наушники! — шарит он по карманам и достает плейер.       Чонгук с интересом смотрит на плоскую блестящую вещицу в руках хёна и молчит. — Это плейер, — поясняет Юнги. — В нем музыка. — Я знаю, что это такое, — смеется Чонгук. — В нем и твоя музыка тоже есть?       Юнги кивает неуверенно. — Можно мне послушать? — Не хочу, чтобы ты разочаровался, — снова прячет плейер в карман. — Пожалуйста, — у Чонгука такое жалобное, милое выражение лица, что Юнги смеется и снова достает, находит нужный трек.       Музыка взлетает первыми аккордами под своды пещеры и разбивается о них, разбегается эхом и замолкает. — Ого, здесь акустика! — восхищенно озирается Юнги. — Почему ты остановил музыку? — тянется к плейеру Чонгук. — Я хочу предупредить, — мнется Юнги, — чтобы ты не ждал, ну, знаешь, многого… — Я жду многого, — останавливает его Чонгук и забирает все-таки плейер. — Обрати внимание на тексты, — заглядывает ему через плечо Юнги. — Там много меня… они, вообще, очень важны и… В общем, слушай.       И отворачивается.       Снова звучат первые аккорды, рикошетя эхом, музыка наполняется объемом, растекается, отдается где-то под ребрами гулкими басами, и вдруг срывается переливами, утаскивая с собой куда-то вверх.       А потом голос Юнги начинает говорить. Он говорит зло, рассерженно, резко, отрывисто, бросается словами, бьет ими, хлещет, потом его голос срывается на хрипоту, и снова бьет, но уже надменно и насмешливо, хлещет по щекам, слепит рифмами. И потом снова появляется музыка — она набирает силу, гладит, залечивает и, наконец, стихает.       Чонгук молчит. Он гладит блестящий корпус плейера и молчит, только дышит как-то отрывисто, осторожно, словно боясь спугнуть тишину. — Ну как тебе? — шепотом спрашивает где-то за его плечом Юнги. — Твоя музыка… — Чонгук вздыхает, — она… она как будто живет теперь внутри меня, знаешь? Я не знаю, как это сказать…       Юнги смеется: — Что ж, приму это за комплимент. А тексты? Как тебе тексты?       Чонгук резко оборачивается. — Тексты? Прости… Я мало, что понял из того, о чем ты говорил. Они злые и какие-то… жестокие? — Ну, это рэп, чувак, они и должны такими быть. — Ты сказал, что в текстах много тебя, поэтому я… испугался… — признается Чонгук. — И я слушал, слушал… И эти тексты… они мешали слушать музыку… вмешивались… Но тебя я в них почему-то не нашел.       У Юнги изумление вязью через все лицо. Он немного разочарован, если честно, но у Чонгука такой вид, словно ему и в голову не приходит, что это может как-то обидеть автора: этот парень улыбается и просто говорит о том, что чувствует его душа, и Юнги продирается сквозь собственное разочарование и прислушивается. — Но вот в музыке — в ней тебя, и правда, много, — продолжает Чонгук. — Я слушал и думал, что ты — именно такой. Ты обволакиваешь и давишь поначалу, но потом срываешься на такие чистые звуки, и каждый из этих звуков — на вес золота. Они честные, красивые и сильные, и очень несчастные — настолько, что хочется плакать. Я слушал, и мне казалось, что это ты говоришь со мной, только не словами, но это… оно лучше всяких слов, правда. А можно, я еще послушаю?       Юнги смотрит, как порхают над плейером длинные красивые пальцы Чонгука, как они начинают трепетать, когда раздаются первые звуки музыки, как он прикрывает глаза, чуть поблескивая взглядом сквозь вздрагивающие ресницы, и как нетерпеливо распахиваются его глаза на моменте, когда начинает звучать рэп, и как ясно отпечатывается на его лице разочарование. — Нет, — заключает Чонгук, когда трек заканчивается, — Ты совершенно точно не похож на свой этот рэп. Этого злого надменного человека я не знаю. Но зато я знаю того, кто написал эту музыку. Мне кажется, что твое лицо отражается в каждой ноте.       Юнги вздыхает и отбирает у него плейер. — Эй, — обиженно вскрикивает Чонгук. — Подожди, я сейчас, — Юнги что-то ищет в плейлисте и отдает Чонгуку назад. — Вот, слушай эту. Это минусовка. Ну, знаешь, просто музыка. Без слов.       У Чонгука восторженно приоткрывается рот, и сейчас он до боли похож на ребенка — наверное, таким он и был, когда все эти люди волокли его в пещеру — думается Юнги, и на глаза наворачиваются слезы. Чонгук ловит взглядом эти отблески влаги у кромки ресниц и уточняет немного расстроенно: — Ты чего?       Юнги обхватывает его лицо ладонями и внимательно разглядывает, а у самого горло сжимается и не пропускает ни единого звука. Наконец, он справляется с собой: — Я сказал… назвал тебя «мой парень», потому что… ты же ведь не против, если я тебя буду так называть? — Я не против, — трясет головой Чонгук, — но не уверен, что правильно понимаю, что это означает. — Ну… — Юнги замирает, немного задумывается. — Ну… наверное, это означает, что я к тебе прихожу уже в который раз, и мне очень нравится к тебе приходить… и… я хотел бы приходить и в будущем… и хотел бы, чтобы к тебе приходил только я… и чтобы я приходил только к тебе… и… — Ты мне так нравишься, — рука Чонгука ложится к Юнги на плечо. — Приходи ко мне, пожалуйста.       В объятиях Чонгука тепло и спокойно, и хочется сидеть вот так и навсегда остаться в этой пещере. Но на черной стене трещины отсвечивают скопленной влагой, и Юнги грустно от этого, будто грусть Чонгука впитывается в него с этим воздухом. — Может быть, я когда-нибудь решусь и найду себе новый дом, да? — почти шепотом спрашивает Чонгук. — И однажды я приду и не найду тебя здесь, да? — тоже шепчет Юнги. — И как мне найти тебя? У тебя ведь даже телефона нет, чтобы смснуть, где тебя носит… — Думаю, ты сообразишь, как и где меня искать, почувствуешь, — гладит Чонгук его ладони, — Человек всегда чувствует, когда бог где-то рядом. Но ты ведь можешь, я не знаю… остаться насовсем? И не уходить? — Ты предлагаешь мне съехаться? — Мне бы очень хотелось, если честно, — Чонгук осторожно целует волосы Юнги на затылке, — Но это, наверное, нечестно. Ты все время уходишь: тебя ждет жизнь, работа, микроволновки и цивилизация. А мне отсюда и не уйти никуда. Я — дух гор, я привязан к этим горам на веки вечные. Даже сбегать-купить сим-карту не могу. Грустно, да?       И Юнги плохо от того, как это, и правда, грустно. — Зато так я знаю, что ты всегда будешь здесь.