Отвори мне дверь

В кухне было тепло, батареи работали на совесть, но Алина, даже будучи одетой в закрытый спортивный костюм, прятала ладони в рукавах толстовки. Она мерзла постоянно, спала под двумя одеялами, не выходила из комнаты, не набросив что-нибудь на плечи поверх футболки, при случае не выпускала из рук кружку с чаем, о которую пыталась греть озябшие пальцы. Совместное чаепитие было еще одной возможностью завязать скудный разговор; впрочем, на этот раз у Дани было припасено и кое-что еще. - Алина, - позвал он, привлекая ее внимание, и выложил на стол между ними плитку молочного шоколада, с хрустом развернул цветастую обертку, будто открывал новогодний подарок. Алина, склонившаяся над чашкой, резко выпрямилась, передернула плечами. Должно быть, она напряглась бы меньше, продемонстрируй Даня ей гранату с оторванной чекой. - Возьми, - сказал он, подвигая шоколад чуть ближе к ней, - это твой любимый. Она посмотрела на Даню, затем на соблазнительно раскрытое угощение. Можно было решить, что она сомневается, не хочет ли Даня ее отравить - до того нерешительно она протянула руку к плитке, отломила дольку и тут же выпустила ее, отдернулась, будто ее ударило током. - Вы помните, какой я люблю, - произнесла она, не то спрашивая, не то утверждая. Даню это немного смутило. - Ну... да? Алина наградила шоколад еще одним долгим, мало что выражающим взглядом. На лице ее промелькнуло брезгливое выражение, а все тело содрогнулось, будто она всеми силами сдерживалась, чтобы не вывернуться наизнанку. - Конечно, - сказала она. - Вы доедали за мной сладкое. Заботились о моей фигуре. И, прежде чем Даня успел ответить, подскочила со стула и выбежала из кухни. Он кинулся за ней - поздно; непреклонно хлопнула, закрываясь, дверь комнаты, и Даня замер, как перед непреодолимой преградой. - Алина! Ответа не было. Он был готов услышать рыдания (сколько раз заставлял себя их слушать, зная, что если вломится в комнату, сделает только хуже), но за дверью было по-могильному тихо, и Даня почувствовал, что холодом начинает пробирать и его самого. - Алина, - проговорил он, утомленно прислоняясь к косяку, даже не надеясь, что она откликнется - ведь она давно уже не откликалась, - послушай, мы не можем так... вечно. Конечно, ничего. Одно молчание, враждебное, морозное, которое должно было стать ему привычным - но все равно продолжало пугать. - Я знаю, что тебе тяжело, - бормотнул он, готовясь в очередной раз сдаться, - я знаю, что местами вел себя как полный мудак, но... но если мы ничего с этим не сделаем, то оба тут помрем. Ничего. Только на кухне грохочуще капало из плохо закрытого крана. - Ты слышишь? Конечно же, нет. - Алина... Понимая, что все бесполезно, Даня отвернулся, чтобы отойти, и в эту секунду дверь комнаты распахнулась настежь, едва не срикошетив от стены. Даня шатнулся назад; Алина, выросшая на пороге, окутанная приглушенным светом ночника, шагнула на него, разве что не сбивая с ног - и он не сомневался почему-то, что она, при всей своей хрупкости, реально могла это сделать. - Почему вы это делали? - спросила она пронзительным, надорванным голосом, и Даня понял, что успел отвыкнуть от того, как этот голос должен звучать в полную силу. - Вам платили, да? Вам деньги были нужны? Если бы она ударила его, толкнула в грудь, было бы проще. Но она била более умело и болезненно, а взгляд ее был не хуже немого разящего обвинения: ты сделал это со мной. Чувствуя, как проступает на лице густая краска от переживаемого унижения, Даня только и смог что сказать сдавленно: - Нет же... нет... почему ты думаешь, что я - из-за бабок... - Тогда почему? - повторила она громче, подступаясь к нему, пытаясь заглянуть в глаза, и лучше бы, действительно, она схватила его за шкирку и сунула лицом в горящие угли. - Вы же видели, что со мной! И продолжали говорить, что все в порядке, так и должно быть, все будет хорошо! Вам было все равно, что со мной! Главное - чтобы я выигрывала! - Но ты выигрывала, - даже понимая, как жалко звучат его оправдания, он не мог придумать больше ни одного. - Вспомни, твои медали... Она рассмеялась коротко и горько, и от этого смеха у него из-под кожи полезли мурашки. - Медали! Где они сейчас? Кому они нужны? У Дани в горле распух тяжелый, горячий ком. Рано или поздно эти слова должны были быть произнесены - но, как выяснилось, сколько ни готовься к ним, они все равно рухнут на голову, как приговор. - Алина, - проговорил он, и каждое слово мертвой тяжестью прокатилось по его языку, - ты можешь не верить, но я хотел видеть тебя счастливой... Она зажмурилась на секунду, мотнула головой, отгоняя какое-то некстати одолевшее ее наваждение, а затем продолжила все так же гневно, не отступаясь ни на йоту: - Да правда, что ли? Тогда скажите это, глядя мне в глаза! Скажите, что вам было не все равно! Даня сцепил ладони, чтобы не было видно, что руки его прошила дрожь. Коротко поднял взгляд и снова его опустил. - Я хотел видеть тебя счастливой, - повторил он упрямо, глядя себе под ноги, затем, сделав над собой усилие - на Алину, ее шею, плечи, только не на лицо. - Но я думал, что... ты будешь счастлива от того же, что и я. И снова стало тихо - до того, что Даня ощутил себя выброшенным в какой-то бескрайний вакуум. Алина продолжала смотреть на него, точно впервые получила возможность как следует разглядеть, и он заметил, что лицо ее исказила пустая, пугающая полуулыбка, но в глазах - может, ему показалось, - блеснули слезы. - Значит, - почти прошептала она, морщась, как от внезапного приступа боли, - все-таки на то, что я чувствую, вам было плевать. Вся ее ярость бесследно исчезла; поникнув, почти сгорбившись, она удалилась обратно в комнату, а Даня, растерянный, разбитый, не смог даже протянуть руки в ее сторону. Алина не обернулась на него, только замерла на секунду, почти уже закрыв дверь, и поинтересовалась придушенно: - Почему вы меня забрали? Я ведь больше никогда ничего не выиграю. Ответа она не дождалась - Даня знал его, видел как на ладони, но то ли не находил в себе решимости, то ли не чувствовал себя вправе произнести. "Потому что я не смог тебя там оставить". *** О том, что Алина вернулась, он узнал случайно. Его сообщения она даже не открывала, не появлялась онлайн, и он бросил всякие попытки достучаться до нее, удовлетворяясь только тем, что слышал из третьих, а то и десятых рук: жива, лечится то в Израиле, то в Германии, соцсети забросила по указанию врачей, чтобы не давать себе лишних поводов для волнений. Конечно, он переживал ее отстутствие: без нее жизнь в Хрустальном как будто поблекла, превратилась в собственное неуклюжее подобие, хотя на первый взгляд ничего словно и не изменилось, да и работы у Дани меньше не стало. Сезон продолжался, вчерашние юниорки из их группы одерживали одну победу за другой, и венцом всего стал триумф Саши на чемпионате мира - блестящая победа, мировой рекорд, буря оваций после чистого проката произвольной программы... СМИ почти захлебывались, соревнуясь, кто бурнее и цветистее восхвалит новую звезду и ее гениальных наставников, диванные эксперты все как один прикусили языки, общественность бурлила и жаждала новых свершений - в общем, никто ни сном ни духом не поминал про какую-то неудачницу, навернувшуюся с лутца во Франции. Даже Даня, устав от собственных тревог, в какой-то момент от них отстранился, с головой уйдя в сиюминутные заботы, организацию сборов, постановку новых программ; даже воспоминания о случившемся будто начало затягивать дымной пеленой, и неизвестно, что случилось бы с ним потом, не подслушай он как-то в щебетании Алены и Ани слово "вернулась". Это слово резануло его не хуже ножа; резко затормозив, забыв даже, что хотел выпотрошить Мориса за невероятно косую дорожку шагов, он подъехал к девчонкам, которые при его виде замерли с одинаковым испугом на лицах, точно он застукал их с сигаретами или бухлом. - Вернулась? - напряженно переспросил он, переводя взгляд с одной на другую. - Алина вернулась? Они переглянулись. Аня поджала губы, будто с трудом заставляя себя с чем-то примириться. - Да, - наконец выдала Алена, отбрасывая с лица волосы и глядя на Даню с непонятным вызовом. - Уже несколько недель. Она в больнице. - В как... то есть, - от потрясения Даня даже нужные слова подобрал не сразу, - почему мне не сказали? - Вы не спрашивали, - буркнула Аня, и Алена поддержала ее энергичным кивком: - Точно! Как можно было не узнать? Все только про это говорят! Наверное, по ее расчету Даня должен был устыдиться, что он такой лох, но в тот момент он в последнюю очередь мог думать об этом - по сути, ничего, кроме ответа на следующий вопрос, его не волновало. - Что за больница? - Ведомственная, на Лосином острове, - отозвалась Алена с явной неохотой. - Адрес не помню, погуглите. Адрес он нашел вмиг - и в тот же день, вырвавшись с работы под первым попавшимся предлогом, рванул через весь город, по пути, наверное, попав как минимум на десятку тысяч штрафа за злостное превышение. Притормозил он только перед подвернувшимся на дороге "Перекрестком" и долго метался между полок, не зная, за что схватиться, пока наконец не цепанул килограмм апельсинов - которые у него, впрочем, на входе в палату отобрала суровейшая медсестра. - Вы что? - свирепо вопросила она, легко оттесняя Даню в сторону. - Ей нельзя такое! Ей вообще ничего нельзя! - Чего? - Даня искренне не понял, чем апельсины могут навредить пусть хоть сто раз больной ноге. - А чего такое-то? Почему? - Питание - строго назначенное! - обрубила медсестра, важно воздевая к потолку палец. - Апельсины потом заберете. А теперь проходите. Даже если Даня хотел возмущаться и что-то выспрашивать, то быстро передумал. "Ну хоть не обыскали и от радиации не обработали", - подумал он, цивильно отряхивая ноги на коврике у двери. А потом он шагнул в палату, и ему стало вообще не до всего. Алину он сначала не узнал. Выздоровевшей она не выглядела, даже наоборот; он успел подумать, что во Франции она как будто чувствовала себя лучше, прежде чем понять, что просто-напросто впервые за долгое время видит ее не накрашенной. Ее побледневшее лицо как будто немного оплыло, потускневшие, обрезанные до плеч волосы беспорядочно разметались по подушке, бледные руки с коротко остриженными ногтями нервно сжимали книгу. Она переворачивала страницу, когда Даня зашел в палату; почувствовав чужое приближение, она подняла голову и замерла, будто превратившись в собственную статую. - Привет, - он хотел улыбнуться, но не вышло - в груди у него что-то онемело, и онемение стремительно разлилось по всему телу. Не отрывая от его лица неподвижного взгляда, Алина заторможенно отложила книгу на заваленную лекарствами тумбочку. - Здравствуйте, - шелестяще отозвалась она, и для Дани звуки ее голоса оказались чем-то вроде ножа, приставленного к самому горлу: одно лишнее слово, даже вздох чуть более глубокий, чем можно, и что-то рухнет насовсем и непоправимо. - Можно присесть? - Можно, - она кивнула, и он быстрее опустился на стул недалеко от кровати. Ноги держали его ни к черту, все силы уходили на то, чтобы в груди что-то не лопнуло, не развалилось на части. - Как... как ты? Вопрос был идиотским, худшим из всех, что можно было задать, но Алина отнеслась к этому с полным безразличием. - Лучше, - сказала она, мимолетно задумавшись. - Лучше, чем... тогда. "А что, могло быть хуже?", - чуть не спросил Даня, но вовремя успел себя заткнуть. Бросил поспешный взгляд на пачки таблеток, усеявшие тумбочку - некоторые названия были ему знакомы, других же он не знал. Отчего-то это вселяло жуть едва ли не сильнее, чем все остальное: "Что еще могло случиться? Что еще у нее нашли?.." Он подозревал, что ответ ему известен, и отрицал его со всем возможным упорством - так самоотверженно он мог бы, наверное, драться за собственную жизнь. - Она была здесь, - внезапно сказала Алина, прерывая поток его мечущихся, лихорадочных мыслей. Даня поднял голову, встречаясь с ней взглядом. Конечно, он понял, о ком идет речь. - И что она сказала? "И почему не рассказала мне?". - Что я все знала, - ответила Алина с тем же равнодушием, пожимая плечами, - я знала, на что иду. "Конечно. Конечно". В ее словах было спасение: они были помилованием, но Даня чувствовал, что какая-то часть его сопротивляется безумно и отчаянно тому, чтобы его принять. - Я не вернусь, - продолжила Алина; он попытался отыскать в ее тоне хотя бы нотку сожаления и не смог, - вы же понимаете. Ровный белый свет, льющийся с потолка, невыносимо резал по глазам, а лекарственный запах, казалось, сгустился до такой степени, что хотел задушить непрошенного гостя, и Даня сказал только, пытаясь затолкать себя в пучину смирения с неизбежным и терпя в этом полную неудачу: - А... потом? Что будешь делать потом? - Завтра меня выпишут, - ответила она, - я уеду домой. Потом... выйду замуж. Наверное, в марте. - Замуж? - вопросил Даня, до крайности изумленный таким поворотом. - За кого? - Не знаю, - ответила она тише и, явно уставшая от разговора, прикрыла глаза. - Спросите у мамы. Он только и смог, что пробормотать неразборчивое "э-э-э". Она, собираясь с силами, снова глянула на него с молчаливым вопросом, но Даня ощутил со всей ясностью, что ему нечего больше сказать. - Ладно, - вымученно бодро заявил он, поднимаясь на ноги и одергивая на себе толстовку, - удачи тебе во всем, Алин. Я рад, что... был твоим тренером. Он думал, что она хоть из вежливости скажет, что рада была тоже, но она не стала, только проговорила приглушенно и непонятно: - Да. Разумеется, вы рады. Даня поспешил свалить, чувствуя, что не выдержит здесь больше ни минуты; из больницы выплелся, как сквозь туман, почти спотыкаясь о собственные ноги, а затем, так и не выпадая из затянувшей мозги полудремы, поехал домой - удивительно только, как умудрился по пути никого не задавить и ни во что не вписаться. Оказавшись в квартире, он прошел к себе в комнату, толком не раздеваясь, и упал на кровать, как подкошенный - сил не было даже встать, подойти к серванту и налить себе полный стакан виски. Повисшая вокруг тишина давила на голову. Несколько минут Даня лежал, как в анабиозе, пытаясь уложить в голове случившийся разговор, и каждый раз в его голове что-то давало сбой, неумолимо посылало его на "вернитесь к началу". Разматывать цепочку воспоминаний оказалось мучительно: за одним вроде бы конечным звеном следовали другие, они множились и множились, опускаясь Дане на грудь сплошной гробовой тяжестью, и он, оказавшись под их невидимым, но непроницаемым завалом, чуть не пропустил телефонный звонок. Звонила мама. Ее уже несколько дней не было в городе - последнее время она неважно себя чувствовала и решила отвалиться в санаторий на пару недель. Впрочем, не проходило ни одного вечера, чтобы они с Даней не говорили по телефону: не услышав хоть ненадолго его голос, она не могла спокойно заснуть, а сейчас он, увидев ее фото на экране телефона, обрадовался, как школьник, что сможет выговориться, его выслушают, поймут и не оставят одного. - Данюш, не переживай так, - мягко произнесла мама, едва он закончил путаное, иногда вообще бессвязное объяснение. - Тяжело, я понимаю... такая славная девочка! Но это жизнь. Ты не виноват, что так вышло. Никогда не знаешь наверняка, что случится... Он впитывал ее слова жадно, думая, что они станут достаточным утешением. Тогда он еще, в самом деле, мог так думать. - Надо идти дальше, - раздалось из трубки, - что поделаешь, теперь она будет жить по-своему. Даня вспомнил Алину, какой она была теперь, ее новый облик, ее голос, ее оцепенелое безразличие ко всему. - По-своему? Я не уверен. - Теперь это не твоя забота, сынок, - ласковый тон накрывал с головой, сковывал не хуже невидимой цепи, - тебе не нужно об этом волноваться. - Да, - бормотнул Даня, склоняя голову и чувствуя, как наливается тяжестью затылок. - Да, ты права. - Попробуй не думать об этом. Просто отдохни, поспи. Завтра тебе на работу? - Нет, выходной. - Вот! - обрадованно заключила мама. - Все будет хорошо. Скоро и я приеду... - Да, мам. - Спокойной ночи, Даня. - Спокойной ночи... Разговор прервался, а Даня еще несколько секунд держал телефон у уха, будто надеялся, и бесплодно, услышать еще что-то. Затем, поняв, что никто больше не ответит ему, нелепо раскинул руки в стороны и уставился, почти не моргая, в потолок, снова пытаясь успокоить себя, примириться с реальностью - и снова понимая, что что-то назойливое, бьющееся тормошит его, не давая сделать это. У каждого тренера есть свое личное кладбище, разве нет? Свое Даня открыл явно не сегодня. Ничто не сбережет от того, чтобы оказаться неспособным продолжать: зрители видят вершину айсберга, пьедестал и пару десятков человек у его подножия, но мало кто задумывается, что эти счастливчики стоят на фундаменте, при виде которого кровь может застынуть в жилах - целой пирамиде из тел тех, кто не смог, сломался, иногда даже не доехав до своих первых серьезных соревнований, иногда - доехав и покалечившись чуть позже, став очередным кирпичиком, в лучшем случае ступенью для тех, кто лезет к вершине. Даня знал, каково это - оступиться и лежать, беспомощно глядя на переступающих через тебя, среди таких же переломанных и бесполезных. Но Алина?.. Для него в какой-то момент все изменилось. Теперь переступал он, оставляя за спиной тех, кто не справился, у кого не хватило сил - рабочий, пусть и грустноватый момент, обычная тренерская рутина. Так поступают все, и ни у кого это не вызывает вопросов - ему в голову не пришло бы обвинять Виктора Николаевича в том, что тот не стал за ним бегать и вытирать ему сопли. И что теперь не так? Если прикинуть здраво, то обвинить в чем-то Даню сможет только полный кретин. Тем более, глупо думать, что Алина останется без куска хлеба: для олимпийской чемпионки наверняка подыщут местечко в федерации или даже минспорта... Среди тех же поломанных. И ломающих. Он подскочил с кровати, точно его ошпарили. Спутанности сознания как не бывало: соображал он необычайно ясно и четко, ну или ему, охваченному каким-то не испытанным прежде порывом, так с непривычки показалось. По крайней мере, он был полностью уверен в том, что делает, выходя в коридор и цепляя с вешалки куртку, а с полки у двери - ключи от машины.