Отвори мне дверь

- А мы с Машкой, ну ты ее не знаешь, как-то хотели из дома сбежать, - однажды произнесла Ника, открывая зашипевшую пивную банку. Стоял июнь - самое время для того, чтобы засесть на трухлявых скамейках давно не знавшей ремонта трибуны "Москвича" и распивать "Сокол", заедая его барбекюшным "Бомбастером" и поглядывая на то, как на поле разминаются пацаны из футбольной секции. Даня не удивился. Такие истории были вполне в ее духе. - Куда? - В Сочи, - усмехнулась она, засыпая себе в рот полную горсть сухариков, - никто, правда, не знал, что мы там будем делать в конце ноября. Но мы даже билеты купили. - А деньги откуда? - У родаков сперли, - она пожала плечами, по-видимому, не испытывая никакого стыда. - Решили, что нам нужнее. Так и засыпались - ее предки в тот же день полезли платить за счета, а заначки-то хуякс, и нету. Не уехали, в общем. Не успели. - А потом что? - спросил Даня, сделал гигантский глоток пива и принялся отфыркиваться, пролив половину себе на подбородок. - Да ничего. Решили, что я на нее херово влияю, и запретили нам общаться. Не знаю, как они себе это представляли, нормально мы вместе тусим. Даня кивнул. Его маме Ника тоже не нравилась - до этого момента он не понимал, почему, но теперь, пожалуй, кое-что ему стало яснее. - А если б вас не спалили? - поинтересовался он. - Вы бы реально уехали? - Да хер его знает, - расплывчто ответила Ника, и он смутно догадался, что она и без его участия обдумывала этот вопрос. - Может, и уехали бы. Мы мелкие были, тупые. Нам ничего было не страшно. "Надо было уезжать раньше". Квартира, хоть и неплохая, "бабушкина", иногда казалась Дане гробом, в котором кто-то просто сделал косметический ремонт. Низкие потолки, маленькая кухня, в которой с трудом можно было развернуться вдвоем, порождали гнетущее чувство запертости в тюремной камере, откуда еще и постепенно испаряется кислород; просыпаясь среди ночи, Даня чувствовал, что ему не хватает воздуха, и плелся на балкон, чтобы посидеть там, наблюдая, как путается в клонящихся над домом ветвях маслянистый свет фонаря. Натянувшаяся вокруг диафрагмы невидимая веревка расслаблялась постепенно, минут за двадцать, и вместе с этим размывались в сознании образы из сна - но далеко не всегда. Сегодня ему снилось, что он потерялся. Может, это было и реальное воспоминание, затершееся в памяти за давностью лет и решившее вернуться к Дане по каким-то неведомым причинам - легче от этого не становилось. Во сне ему было лет пять, и он метался среди чужой, безликой толпы, сам не свой от страха и отчаянно, но бесполезно зовущий маму; никто не подходил к нему, никому не было до него дела, и он, совершенно лишившись сил, в конце концов упал, как тогда на катке в Оберстдорфе - и смог проснуться только тогда, когда знакомая застарелая боль прошила ногу от лодыжки до самого бедра. Пить обезболивающее смысла не было, как и пытаться вновь уснуть - до будильника оставалось минут пятнадцать (сегодня была суббота, а это значило - возиться с утренней группой), поэтому Даня потащился на кухню, чтобы сонно включить кофеварку, поставить греться тосты и опуститься за стол, в который раз пытаясь отмахнуться от досаждающих воспоминаний и оказываясь совершенно не в состоянии бороться с ними. - Не можешь? Как так - не можешь?! - воскликнула мама, всплескивая руками. - Не могу, - повторил Даня, как заведенный, склоняя голову, насколько это позволяла его шея, - не могу, больно. Он не прикидывался и не врал. Пытался держаться до последнего, даже после операции, которая немного облегчила его состояние, но на деле не помогла ни хрена - ходил на тренировки, пытался прыгать, безнадежно валился на лед, вставал и опять пытался. Отталкиваться от льда было больно, но приземляться - еще больнее, до мушек перед глазами, но Даня, наверное, смог бы свыкнуться этим, если бы ему не пришлось учить гребаный четверной. Хочешь чего-то добиться - будь добр прыгать квад; не вина была тех, кто установил эту планку, в том, что Даня не мог ее взять, но это не мешало ему злиться на всех, а в особенности на себя. Эта злость должна была придать ему сил, но выходило почему-то совсем не так: он тренировался и тренировался, прыгал, даже одуревая от боли, но добился этим только того, что однажды нога онемела прямо посреди тренировки, перестала слушаться, и чувствительность не возвращалась к ней почти час. Только тогда Даня, в голове которого пронеслось, как молния, короткое и страшное "инвалид", испугался, и испугался всерьез - до того, что пошел к родителям на покаяние. Мама с папой переглянулись. Оба выглядели расстроенными, но как-то совсем по-разному: мама сидела, кусая губы, явно борясь со слезами и не находя пока слов, чтобы что-то сказать, и поэтому папа, вздыхая, заговорил первым: - Ну... что ж... если не можешь совсем, калечиться не надо. Даня вскинул на него взгляд, выглядя при этом, наверное, как человек, мимо которого только что пронеслась пуля. - Время у тебя еще есть, - продолжал папа, пожимая плечами, - подготовишься, сдашь экзамены... я с Владимиром Сергеевичем поговорю. Может, найдется для тебя место на операторском или на режиссерском. Никто не проронил ни слова, мама все молчала, а Даня пытался переварить услышанное, но получалось у него плохо, даже болезненно - все равно что после голодовки закинуть в себя ведро шашлыка и запить все двумя литрами колы. - А если даже и нет, - добавил папа умиротвореннее, - пойдешь куда-нибудь в нормальный вуз... "Нормальный". Слишком много всего стояло за этим словом - и Даня не был уверен, что сможет к нему приспособиться. Он видел, конечно, ребят, чья жизнь со спортом не имела ничего общего - и удивлялся всякий раз, как живут они в мире, где нет каждодневных тренировок, нет постоянной борьбы, в первую очередь с собой самим, нет четких и понятных целей, к которым стремишься, забывая про все остальное, нет головокружительного азарта соревнований, нет четкой и стройной системы, которой подчинен и ты сам, и все, что тебя окружает. В мире, где нет вообще ничего четкого, где тебя оценивают не количеством шагов и оборотов в прыжке, а чем-то еще, у чего может вообще не оказаться правил, критериев надбавок и штрафов. В мире, где золотая олимпийская медаль - не более чем повод сказать "ого, круто" перед тем, как переключить канал. Смог бы он жить в таком мире? С другой стороны, если могут многие другие, то почему не сможет и он? - Нельзя же так! - вдруг сказала мама, прерывая Данины колебания. - Такой талант в землю? Тебе нельзя уходить! - Ты же слышала, он прыгать не может, - заметил папа, хмурясь, - что ты ему предлагаешь? Мама сверкнула глазами сначала на него, а потом на Даню: - Танцы! В танцах на льду не прыгают. Зато там нужен артистизм! Данюш, да тебя там с руками оторвут! Даня коротко вздохнул. Не то чтобы он считал, что танцы для лохов... ладно, он считал, что танцы для лохов. Ну какое, блин, фигурное катание без прыжков? Только и знай что волоки за собой по льду какую-нибудь девчонку, не забывая сохранять на лице сообразное номеру томное или страстное выражение. Скучища. С другой стороны - жизнь останется в той же, давно ставшей привычной колее. - Я завтра поговорю с Виктором Николаевичем, - оживленно продолжала мама, не давая ему опомниться, - он обязательно найдет, к кому тебя отвести. Он не позволит, чтобы ты пропал! - Мам, а можно я... - В конце концов, переучиться всегда можно. Я читала, многие так делали, особенно если не получалось с прыжками. - Может... - А у тебя отличная база! В сборную попадешь, а там и Оли... - Мама, - повторил Даня тверже, не успев подумать, кому и что говорит, - подожди немного. Может, я немного подумаю и решу, чего мне хочется? Конечно, не надо было это произносить. Он повел себя как последняя свинья, и расплата была незамедлительной - глаза мамы тут же налились слезами, она поднялась из-за стола и, вымолвив дрогнувшим голосом: "Решай, пожалуйста", вышла из гостиной. Даня тоже подскочил со стула, но не успел - до него донеслись тихие рыдания, оборванные захлопнувшейся дверью спальни. "Ну и что я наделал?". Даня замер, полностью раздавленный убийственным чувством вины. Конечно, маме тяжело было переживать осознание, что он может уйти из спорта - она всегда была с ним рядом, помогала ему, старалась для него, все свои силы употребляла на то, чтобы он оказался лучше, достойнее, умелее, чем остальные, отдала ради его карьеры всю свою жизнь, и все только для того, чтобы в итоге он поступил с ней так? Даня коротко обернулся на папу, но тот лишь качнул головой, показывая, что не собирается вмешиваться. И тогда Даня метнулся в спальню, поддерживаемый одной надеждой на то, что еще не поздно, что можно утешить, исправить, порадовать - чего бы это для него ни стоило, ведь мама заслуживала этого больше, чем кто-либо другой. - Мам... - он тихонько приоткрыл дверь, увидел, что она сидит на постели, сложив руки на коленях и всхлипывая - и у него горестно защемило сердце. Мысленно награждая себя сочной оплеухой, Даня медленно приблизился к маме, опустился на пол рядом с ней, коснулся ее ладоней, - мам, прости... Она подняла на него грустный взгляд заплаканных глаз, и он сам чуть не взвыл от осознания, какую невыносимую боль, должно быть, ей причинил. - Мам, правда, - поспешно забормотал он, чувствуя, как краснеют его щеки, - не расстраивайся. Я и сам не хочу все бросать. Пойду в танцы, буду дальше кататься, ну... Ее лицо посветлело, и у Дани словно сбросили с сердца огромный тяжелый камень. Преисполненная счастьем, мама обняла его обеими руками, и Даня, успокаиваясь в ее знакомых теплых объятиях, закрыл глаза, отрезая от себя любые возможные сомнения и вопросы. Он снова был достоин ее любви. И это было самое важное. Алина присоединилась к нему за столом. Судя по ее опухшему лицу, ей полночи тоже снилась всякая дичь, но какая именно - Даня спрашивать не решился. Налив чаю им обоим, он вручил Алине один из тостов, и она, позевывая, принялась лениво его жевать. "Интересно, - подумал Даня, глядя на нее, - что творилось у нее с родителями?". Сам он не был очень близко с ними знаком; знал только, что мама Алины чем-то походила на его собственную в стремлении добиться для дочери спортивных успехов. "Не хочешь коньки? Отдадим в художественную гимнастику!", - как-то рассказывала ему Алина, смеясь, а он понимающе кивал, вспоминая, как наотрез отказался бросать каток и идти в балет - тогда потребовались объединенные усилия папы и тренеров, чтобы заставить маму уступить. Если, конечно, это можно было так назвать. Родители подчас - странный предмет. Искренне желают детям добра, но легче от этого почему-то ни тем, ни другим не становится. Даня прекрасно понимал, что двигало в свое время и его мамой, и родителями Алины, не укладывая в голове только одно - как так вышло, что Алина, выиграв все возможные награды, все равно умудрилась не оправдать возложенные на нее ожидания. Возможно, он сам бы спросил об этом у ее матери и отца - если б была хоть какая-то гарантия, что они не прикончат его при встрече. *** У Дани не было никакого плана действий, он летел в больницу чисто наобум, но в итоге оказалось, что попасть в здание во внеурочное время проще, чем он мог предположить: надо было только подловить вышедшего на перекур парня-санитара, сообщить наспех сочиненную историю про мучительную разлуку с невестой, добавить к своим словам материальное подтверждение в виде нескольких купюр - и вот его провели через служебный вход к двери палаты, которую он в такой спешке покинул сегодня днем. - Выйдешь потом там же, на камеру не попадись, - шепнул его проводник. - В пол-седьмого смена меняется, так что ты там побыстрее. И, это... дашь еще косарь? Я за шампанским сбегаю. - Шампанского не надо, - отказался Даня, игнорируя похабную ухмылку своего спутника. - Спасибо, братан. - Обращайтесь, - ответил санитар, довольный собой донельзя, и усвистел в сторону лестницы, а Даня, набравшись духу, шагнул в палату. Он был готов, что его встретят вскриком изумления, возможно бросят книгу или еще что-нибудь тяжелое ему в лоб - но Алина мирно спала, сложив руки на животе и склонив голову набок, и даже не шелохнулась, когда Даня попытался разбудить ее. - Алина... Алина! - повторил он громче, не понимая, почему она не откликается. Судя по размеренному дыханию, она была жива и даже не в обмороке, но открыла глаза только тогда, когда он, плюнув на приличия, схватил ее за плечи и тряхнул. - Вы... - пробормотала она, еле шевеля запекшимися губами. - Опять вы... снитесь... Тут только Даня сообразил, что сон ее - нездоровый, вызванный, скорее всего, какими-то лекарствами, но у него не было времени разбираться, что ей здесь дают. Он приподнял Алину от кровати в попытке ее усадить, но это не помогло ей прийти в себя - она глядела на него мутно и осоловело, явно не понимая, что перед ней не очередное сонное видение, а живой человек. - Ты пойдешь со мной? - спросил Даня, надеясь, что хоть одно из его слов долетит до ее сознания. - Скажи, ты бы не стала уезжать... если бы у тебя был выбор? - Зачем вы опять, - забормотала она, медленно и тяжело моргая, - это же бесполезно... я проснусь здесь, вы же знаете... - Ничего я не знаю, - буркнул он, оборачиваясь на дверь - по счастью, никто не торопился на его голос, чтобы спросить, какого черта в больнице делают посторонние, но Даня предчувствовал, что времени у него остается совсем немного. - Пойдем? Ты идешь? У нее не было сил ответить, но она слабо сжала его протянутую ладонь - и Даня, посомневавшись, расценил это как "да". Дольше думать времени не было - он рассовал по карманам те пожитки с ее тумбочки, что могли туда уместиться, затем попытался помочь Алине встать и, поняв, что это бесперспективно, подватил ее на руки. - Опять... - пробормотала она без особого, впрочем, сожаления, и явно привычно устроила голову на его плече, снова погружаясь в сон. С какой-то стороны так было даже удобнее: Алина не могла выдать их обоих каким-нибудь случайным возгласом, и Даня беспрепятственно выбрался с ней наружу, просочился через приоткрытую служебную калитку и стремглав бросился к оставленной машине. "Что я делаю", - металось у него в голове, но не обреченно, а азартно и даже залихватски. Адреналин делал свое дело, обостряя чувства и не давая запаниковать: устроив Алину на заднем сиденье, Даня прыгнул за руль, и спустя минуту ничто уже не могло намекнуть на их присутствие рядом с больницей. Повезло им не нарваться ни на пробку, ни на скучающих гаишников - беспокоило его только то, что Алина по-прежнему не просыпалась, и он устроил ее в гостиной, решив, что лучше будет подождать хотя бы до утра, чтобы нормально оценивать ее состояние. Затем переоделся, сходил в душ и лег спать сам - хотя из-за всего произошедшего долго ворочался, матерился про себя, пытаясь задремать хоть на пару минут, но в итоге его сморило только под утро, чтобы через пару часов он оказался разбуженным требовательным звонком в дверь. - Да какого... - хрипло пробормотал он, скатываясь с кровати и нашаривая на стуле одежду. Гостей он не ждал, мама должна была вернуться только через пару недель, и он, предположив, что в кои-то веки до него дошли рекламщики, сектанты или продавцы пылесосов, распахнув дверь, готовясь от души сказать им пару ласковых. На пороге стояли два мента. - Даниил Маркович? - Ага... - еле выговорил он, переводя взгляд с одного на другого. Ему продемонстрировали корочку и тут же ее убрали, так его не отошедший со сна мозг едва ли мог различить хотя бы одну букву из того, что было написано на развороте. - Можно зайти? Он с усилием впомнил, что вообще-то имеет право их не пускать, если они не предъявят соответствующую бумажку, но в этот момент из-за спин полицейских показалась сначала мать Алины, а затем - и ее отец, немного отставший и только сейчас нагнавший всю честную компанию на лестнице, - и Даня решил, что захлопывать дверь с его стороны будет крайне невежливо. - Ладно, заходите... В каком-то смысле это была его ошибка - Алинин папенька даже шагу не дал ему ступить, просто схватил за шкирку и угрожающе припер к стенке: - Где она? Куда ты ее дел?! Ну конечно, глупо было думать, что санитар его не сдаст, едва пахнет жареным. Сопротивление было заведомо бесполезным (хотя бы в силу ощутимой разницы габаритов между противоборствующими сторонами), поэтому Даня только и смог что бессильно захрипеть: - Да она... она... - Алина! - а вот ее матушка, пользуясь замешательством, повела себя практичнее, ринулась вглубь квартиры, готовая смести все на своем пути. - Алина, ты тут! - Мама? - раздался в коридоре немного приглушенный, но все же окрепший голос Алины. - Мама, что ты тут де... что происходит? Ей никто ничего не стал объяснять - просто схватили за руку и поволокли к выходу, даже не обращая внимания, что она как была, так и осталась в больничной пижаме. - Что этот урод с тобой сделал! Мы едем домой! Сейчас же! - Мам, подожди... - Даня увидел краем глаза, что Алина останавливается, пытается упереться ногами в пол и лицо ее при этом искажается в мелкой болезненной гримасе. - Мам, не надо! Пусти! Кто бы ее послушал? Наверное, общая безысходность ситуации привела к тому, что на Даню нахлынул внезапный приступ смелости: забарахтавшись и каким-то чудом выворачиваясь из чужой враждебной хватки, он встал поперек коридора, ни дать не взять супергерой, только плаща не хватает. - Вы что делаете? Отпустите ее! - Граждане! - вдруг прикрикнул один из ментов, которому, наверное, надоело наблюдать за всем этим балаганом стенка на стенку. - Граждане, скандал прекращаем! Их слово оказалось достаточно внушительным, чтобы все присутствующие замерли и обернулись к ним. Алина наконец получила свободу и тут же ей воспользовалась, отступив к Дане и оказавшись к нему совсем близко; машинальным жестом он положил руку ей на плечо, чтобы быть уверенным, что ее больше не уведут без его ведома, и она не стала противиться ему. - Давайте, - предложил второй мент, по виду младше и необстреляннее своего сотоварища, - у всех документики сначала посмотрим. Дане, к счастью, не надо было бегать далеко за паспортом: вытащив его из кармана висевшей тут же куртки, он протянул его менту. Тот, нахмурившись и разве что палец не послюнив, долго перелистывал странички, разглядывал их, будто пытался расшифровать, но в конце концов задал Дане один-единственный вопрос: - Не привлекался? - Никогда, - заверил его Даня, забирая паспорт обратно. Второй мент тем временем обернулся к Алине: - А вы, девушка... - Вот ее документы! У меня! - тут же выступила ее матушка, копаясь в сумке. Алинин паспорт, правда, вызвал у полицейского еще меньше интереса: едва взглянув на него, он почесал в затылке и обратился к самой Алине: - Так, значит, это родители ваши? - Да, - проговорила она, нервно сцепляя ладони. - Ага-а-а-а, - протянул тот, останавливаясь взглядом на Дане. - А молодой человек вам кто? - Он... - Алина замялась, явно не зная, как охарактеризовать роль Дани в собственной жизни, но мент расценил ее молчание по-своему. - Так, понятно. Он вас украл, значит? - Нет, он не крал, - проговорила она тихо, но непреклонно, - я с ним сама пошла. Гости в форме переглянулись, и на их лицах появились одинаковые понимающе-утомленные выражения. - Так он, - уточнил второй полицейский, - в отношении вас противоправных действий не совершал? - Нет, - сказала она после недолгого раздумья. - Претензии к нему имеете? Алина коротко взглянула на Даню, и он мимоходом подумал, что если записать на бумагу все претензии, что могут возникнуть у нее к нему, то список протянется на три-четыре квартала. - Нет, - произнесла она чуть тише, и на том инцидент был исчерпан. Паспорт ей вернули и, кивнув Дане, принялись выпроваживать ее родителей, которые, естественно, меньше всего были удовлетворены таким исходом событий. - Да она же... - ее матушка все пыталась протестовать, пока оба полицейских теснили ее к двери, - да он... - Семейными делами мы не занимаемся! - отрезал мент, явно уставший от всей этой нелепой тягомотины. - Девушка совершеннолетняя, с кем хочет, с тем и живет! Мы тут ни при чем, сами разбирайтесь... - Но как же... Алина! Дверь захлопнулась. Даня закрыл ее на щеколду, а затем для верности и на оба замка. Вся охота к мирному диалогу у него пропала - тем более у него появились все основания подозревать, что поговорить мирно тут едва ли получится. По крайней мере, сейчас. Всем нужно было дать время опомниться, отойти и решить, что делать дальше - а ему в первую очередь. Хотя лично он, Даня, не сомневался уже, что по уши увяз в отборнейшем дерьме. Вопрос только, как давно. - Это не сон, - слабо произнесла Алина, опускаясь на банкетку рядом со шкафом. Ноги явно изменили ей, и она с трудом справлялась с шоком от случившегося. - Вы меня забрали. - Да, - проговорил он, никак не объясняя своих действий; единственным объяснением, которое шло ему в голову, было короткое и тупое "так получилось". - Зачем? - спросила она, как всегда, не в бровь, а в глаз, и ее вопрос ударил Даню в грудь чем-то тугим и холодным. - Вы... вы хотите, чтобы я вернулась на лед? Но я не смогу! Я же сказала! "Твою мать", - только и всплыло у нее в голове. Он знал, что в полной мере заслужил это, но все равно мерзко, до исступленного желания удариться о стену головой, было осознавать, что Алина теперь видит его - таким. "Я сам дал ей миллион и один повод". - Я... - надо было успокоить ее, хотя бы попробовать убедить, что он не угроза, и Даня заговорил, с трудом вытаскивая отдельные фразы из того беспорядочного вороха, что сейчас представляли его мысли, - мне показалось, что ты не очень хочешь возвращаться в Ижевск. Она смотрела на него, не подтверждая его догадку, но и не отрицая ее. Ее глаза блестели, но Даня затруднялся определить их выражение - слишком много там было всего намешано, от неприкрытого ужаса до какой-то безумной надежды. - В Хрустальный я тебя не погоню, - сказал он, надеясь, что ему поверят хоть чуть-чуть. - Да и вообще куда-то... ты можешь побыть здесь. Решить, чего тебе хочется. Он сделал шаг к шкафу, чтобы достать из кармана второй куртки запасные ключи, и Алина при его приближении недоверчиво шатнулась в сторону. - Я тебя не удерживаю, понимаешь? - спросил Даня, стараясь скрыть, как сильно его это задело. - О таком и не думай. Захочешь - я тебя отвезу, куда скажешь. Или вот... Выложив на полку вторую связку и посчитав этот жест достаточно красноречивым, он удалился к себе - приводить мысли в порядок, но все равно продолжил напряженно прислушиваться, не откроется ли входная дверь. Она не открылась; Алина вообще не притронулась к ключам, и на протяжении следующих дней Даня наблюдал мимоходом, как они, оставаясь на месте, покрываются тонким слоем пыли.