Отвори мне дверь

- А я вас узнала. Даня обернулся, ничем стараясь не выдавать, что в животе у него что-то холодно обмирает и обрывается. Конечно, он не мог не предполагать, что так получится: только полный идиот в его положении стал бы светиться на катке даже здесь, в этом богом забытом местечке, где и спустя столько времени мог бы отыскаться кто-нибудь не в меру глазастый и памятливый. Вот он и отыскался, вернее, отыскалась - мама Иры, девочки из младшей группы, старательной, стеснительной и всегда как будто немного печальной. - Вы же с Тутберидзе раньше работали, да? - уточнила она, жадно впиваясь взглядом в Данино лицо, и он немного оторопел, не зная, что испытывать - облегчение или обиду, неуместную, но вездесущую, на то, что он мог, кажется, голову себе отгрызть, но все равно остаться для рядового зрителя "тем парнем, который работал с Тутберидзе". Впрочем, сейчас это могло быть ему только на руку. - Да, - ответил он, пытаясь выдавить из себя безмятежную улыбку, будто этот эпизод из его жизни ничуть его не тяготит и не беспокоит. - Да, было дело... раньше... Женщина почти что надулась от гордости за собственную наблюдательность: - Вот! Я вас еще тогда запомнила, на Олимпиаде... - Очень приятно, - ответил Даня, подхватывая висящую на бортике куртку и пластиковый стакан, на дне которого еще плескались остатки кофе из автомата. Занятие уже кончилось, все разбрелись, и на льду остались только редкие посетители, пришедшие развеяться после конца рабочего дня; Даня понадеялся всей душой, что ему удастся как можно скорее свернуть разговор и свалить, но женщина оказалась настойчивой и не дала ему шагу ступить. - Ирка-то наша - о! Талант, а? Даня бросил быстрый взгляд женщине на плечо. Девочка, о которой шла речь, как будто вовсе не интересовалась тем, что говорят о ней, и сосредоточенно укладывала в сумку расшнурованные коньки. - Да, у нее хорошо получается, - сказал он уклончиво, начиная понимать, к чему клонит его собеседница - и ощущая, как вместе с пониманием на него наваливается приступ вяжущей, кручивающей кишки в узел тошноты. - Наверное, можно было бы... Женщина не дала Дане договорить - порывисто шагнула ему навстречу и заговорила приглушенно, заговорщицки, обдавая его с ног до головы удушливым запахом духов: - Может, у вас и телефон Этери Георгиевны остался? Не подбросите, а? По дружбе! Мы в долгу не останемся... Дане стоило огромных усилий не шатнуться, не схватиться за бортик, хотя в какой-то момент он ощутил себя так, словно его ударили под колено. Горящий взгляд женщины будто оставлял на нем ожоги; вокруг головы сомкнулся невидимый обруч, в ушах что-то пронзительно и мелко застучала, и Даня понял, что он в шаге от того, чтобы свалиться в бездну пожирающего, безотчетного ужаса. - Вряд ли я могу вам помочь, - проговорил он, закрывая глаза и стараясь тайком от собеседницы выровнять дыхание. - Мы давно уже... не поддерживаем контакт. Женщина выглядела заметно разочарованной. Глаза ее потухли, она раздраженно качнула головой, явно досадуя, что ее намерение не возымело должного результата, и петля, обвившаяся у Дани вокруг груди, ослабла, дала ему чуть больше свободы. - Жаль, - вздохнула женщина с неподдельной горечью, оборачиваясь на дочь - та уже закончила возиться с сумкой и сидела на скамейке, посмеиваясь в сжатый кулак над чем-то, что смотрела на экране телефона. - Но если вдруг найдете - скажете, ладно? Даня кивнул ей: - Обязательно. Только оставшись один, он понял, что его успело бросить в холодный пот, и пропитавшаяся влажным футболка неприятно липнет к лопаткам. Было даже искушение снять ее, остаться в толстовке и куртке, но это значило задержаться на катке на несколько лишних минут, и в итоге он плюнул, пошел к дому прямо так. Панические атаки дерьмовы в первую очередь в своей непредсказуемости. Никогда не знаешь точно, в какой именно момент тебя пришибет, а когда поймешь - поздно: внутри уже поднимается что-то, как цунами, сносящее все на своем пути, а ты можешь разве что беспомощно выставить вперед руки, надеясь, что это спасет от обрушившейся на тебя стихии. Потом способность думать рационально вообще отключается, забивается куда-то в дальний темный угол, и тебе хочется забиться туда же, стучать там зубами, предаваться мыслям о скорой смерти и, конечно же, регулярно попрекать себя в собственном ничтожестве, пока все твои внутренности пытаются вывернуться наизнанку, в голове гудит, а руки трясутся, как у последнего упитого алкаша. Последнее время такие приступы случались с Даней довольно часто; застигнутый ими дома, он мог еще худо-бедно справиться с ними, но если его накрывало на улице - тут можно было разве что проклинать все и вычеркивать себя из жизни на ближайшие минут сорок. Хорошо, что сегодня (вроде бы) пронесло. Все повторялось - он снова стоял у знакомой двери и стучал в нее, нетерпеливо и тревожно дожидаясь ответа. - Алина, это я. Открывай. Она открыла, но, вопреки обыкновению, не поторопилась сразу же уйти, едва впустив его - включила в прихожей свет и стояла в проеме коридора, глядя на то, как Даня отряхивает с волос и куртки налипшие хлопья снега. - Что у вас случилось? Он чуть не подавился собственным языком. Такого внимания от нее он давно уже не ожидал. - Да... да ничего, - откликнулся он наконец, поняв, что не ослышался и Алина действительно ждет ответа. - Так, хрень полнейшая. А почему ты... - Вы бледный очень, - она пожала плечами и ушла, по-видимому, немного смущенная - правда, не к себе в комнату, а на кухню, где Даня и обнаружил ее несколькими минутами позже в обществе чашки с чаем и раскрытой книги. - Что читаешь? - поинтересовался он, распахивая холодильник. С едой, конечно, был швах - если с супом он хоть как-то научился управляться, то паровые котлеты даже под чутким руководством Ники превратил в бесформенную пресную массу, которую можно было есть только от большой безысходности. Не желая оставлять Алину один на один с этим адским ужином, Даня насыпал и себе полную тарелку - и его желудок от одного вида этого облился то ли кровью, то ли слезами. Алина молча показала ему обложку. "Энциклопедия вязания для начинающих". - Нашла у себя, - пояснила она, перехватив недоуменный взгляд Дани. - Там много книг. - Не знал, что тебе нравится вязание, - заметил он, в очередной раз обжигая себе пальцы о вспыхнувшее над конфоркой голубоватое пламя. - Я еще не пробовала, - ответила она, перелистывая страницы с изображенными на них узорами. - Думаете... можно так научиться? - Конечно, - сказал Даня, - почему нет? Он хотел добавить "Это же не лутц-ритт скакать", но вовремя успел себя остановить. Не стоит. Не стоит упоминать о том, что похоронила она - и он следом за ней. *** Свой последний разговор с Этери он хорошо помнил. Это случилось через неделю после того, как ему удалось все-таки достать Алининого лечащего врача и долгими уговорами, почти что мольбами (взятку старикан отказался брать наотрез) уломать его рассказать о ее диагнозах. Врач, вздыхая, протянул ему распечатанный файл; у Дани, до сего момента тешившего себя иллюзией, что он готов ко всему, вырвалось только беспомощное "Еба". - За ней нужен хороший присмотр, - сказал врач, неодобрительно глядя на Даню из-за кустистых седых бровей. - Вы уверены, что справитесь? - Да, - ответил Даня вместо просящегося на язык "Не очень" и, улучшив момент, сфоткал страницу с назначениями. Теперь он хоть немного представлял, что ему делать, но проще жить от этого ему не становилось; вдобавок, серьезным испытанием оказалось зайти в аптеку и выдержать сочувственный взгляд провизорши, наверняка решившей, что Даня запасается лекарствами для своей бабули, которая мало того что свалилась с артрозом всего, так еще и выжила из ума. Почему-то этот взгляд оказался для Дани последней каплей: зная, что случилось, зная, кто встретит его у порога квартиры, зная, что загоняет себя в угол, он не мог уже оставить все как есть - и после бессонной ночи, наполненной воспоминаниями, которые носились в памяти, наслаивались друг на друга, сливаясь в одно больное сюрреалистичное движение, Даня отправился писать заявление "по собственному". Чужих ошибок он решил не повторять, поэтому на прощание притащил с собой огромный букет, который едва пролез в дверь тренерского кабинета. Увидев весь этот натюрморт, Этери виду не подала, что удивлена или, может быть, опечалена - только выпрямилась в кресле, складывая на груди руки, и отрывисто спросила: - У директора был? - Да, - кивнул Даня, сжимая проклятый букет так, что стебли, казалось, вот-вот переломятся надвое. - Переубеждать бесполезно? - Да, - сказал Даня с полным осознанием того, что врет: может быть, реши Этери убедить его остаться, ей не потребовалось бы много времени, чтобы он отступился, забыл обо всем, сломался опять. Но она не стала этого делать, просто коротко дернула подбородком, взглядом показывая Дане за спину: - Вон там поставь. В вазу цветочный монстр влез с трудом; попыхтев, Даня все-таки смог устроить его так, чтобы ничего не опрокинулось, и, вновь обернувшись к Этери, увидел, что она снова наклонилась над столом и что-то быстро пишет, будто забыв вовсе том, что кроме нее в кабинете есть и кто-то еще. Видимо, это означало, что аудиенция закочена; был бы Даня чуть поблагоразумнее, то понял бы, что надо пользоваться моментом и валить, а потом свалил бы - но обида вспыхнула в груди, как бензин, в который кто-то бросил зажженную спичку, и за заревом этого пламени перестало быть видно любые доводы разума. В два шага Даня сократил расстояние между собой и столом, чтобы увидеть, что Этери ничего не пишет - просто бездумно рисует на листе нечто, похожее на линию кардиограммы. - Почему вы мне не сказали? Этери подняла на него глаза. Она не была зла, не показывала ни гнева, ни раздражения - вообще по ней можно было решить, что она остро ему соболезнует. - Алина меня попросила, - ответила она, разводя руками. - Она не хотела, чтобы ты видел ее... в таком состоянии. Я, конечно, знала, что ты все равно пронюхаешь. Но пообещала ей, что со своей стороны сделаю все, что смогу. В конце концов, это было единственное, что я теперь могла для нее сделать. Лукавит она или нет? Даня знал, что даже если спросит, даже если получит ответ - не будет уверен в нем. Теперь он вообще не мог быть уверен ни в чем; последние дни он терялся в ощущении, что куда-то проваливается, падает, лишенный любой возможности за что-то схватиться, и от этого ему было страшно до безумия, и от этого ему было море по колено. - Вы ее искалечили, - произнес он негромко и угрожающе. - Вы могли ее убить. Этери как будто ожидала его слов; по крайней мере, она не казалась хоть немного ими задетой. - Все вы, мужики, одинаковые, - молвила она презрительно, комкая изрисованную бумагу, и на Даню глянула так, будто он был тараканом у нее под ногами. - "Мы" - это только для побед, для успеха. Когда медали вешать на шею, тут сразу "мы". А вот когда что-то идет не так - то все, тут уже я одна. Даня умолк, забыв сделать вдох, будто его схватили за шею с намерением удушить, а Этери, метко зашвырнув скомканный лист в мусорное ведро, продолжила почти издевательски: - Чего замолчал? Какие эпитеты у тебя для меня еще есть? "Монстр"? "Сволочь"? "Садистка"? Или что-нибудь покрепче? Не стесняйся. Только помни: последние годы ты со мной стоял рядом. Всегда. - Я вам дове... - начал было Даня, но Этери, закатив глаза, прервала его: - Вот не надо, а? Тебе было хорошо жить, а на остальное ты наплевал. Где ты был, когда Алина, как мы теперь знаем, доводила себя до истощения? Сидел у меня в ногах и смотрел мне в рот? Да черта с два, проедал где-то свою долю с ее призовых и прекрасно себя при этом чувствовал. А совесть, - она брезгливо скривилась, точно при ней рассказали плохой и неуместный анекдот, - у тебя проснулась только тогда, когда тебе хвост прищемили. Сними белый плащ, Глейхенгауз, он идет тебе еще меньше, чем все эти твои гуччи. Даня остался стоять на месте. Все, на что его хватило - открыть рот и тут же его закрыть. - Я просчиталась во многом, - подытожила его собеседница, и Даня подумал, что дал бы отрубить себе руку хоть за десятую долю ее уверенного спокойствия, - но я, по крайней мере, знаю, когда надо отойти в сторону, отодвинуть от себя все лишнее и продолжить работать. А ты... ты всегда был из другого теста. - Вас это устраивало, - заметил Даня тихо и, должно быть, жалко. Этери попыталась усмехнуться, но усмешка эта смотрелась бесцветной и неживой на ее почти неподвижном лице. - До поры до времени. Я знала, что рано или поздно мы придем вот сюда, - она легко стукнула по столешнице кончиком ручки, и отголосок этого удара ледяным комом прокатился у Дани вдоль позвоночника. - Что ж, делай что хочешь. Жаль, что, судя по тому, что мне рассказали Алинины родители, страдать от этого снова будет она. - Вы что, считаете, что я буду держать ее силой? - Нет, - голос Этери нехорошо зазвенел, и Даня понял, что ходит по краю, - я считаю, что ты заигрался. Сначала играл в гениального творца, теперь в благородного рыцаря... и все за ее счет. Продолжай, конечно. Если думаешь, что это поможет тебе успокоиться... и если тебе ее совсем не жаль. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. О чем думала Этери, знать могла только она сама, а у Дани в голове было удивительно пусто: ни одной связной мысли, ни одного образа, даже ни одного слова, только странная, почти эйфорическая легкость. - Помогать не буду, мешать тоже, - добавила Этери, услышав в его молчании какой-то немой вопрос, - если воевать со мной не пойдешь... - На большее я вряд ли мог рассчитывать, - выговорил Даня, с трудом шевельнув губами. Этери улыбнулась ему, и в ее улыбке он прочитал безошибочно: "ты не мог рассчитывать и на это". Быстрым, неверным шагом уходя от ее кабинета, он остановился в коридоре, как прихваченный внезапным ступором, и обернулся, чтобы увидеть шевельнувшийся у дальней стены силуэт - невзрачного тощего парня в мешковатых трениках и с нелепо зачесанными волосами. Парень сделал неуверенный шаг вперед и исчез, сгинул - погиб, должно быть, и его, чтобы никто не нашел, закатали под непроницаемую толщу льда. Погиб сегодня и тот, кто пришел на его место - Даня убил его собственными руками буквально минуту назад. Кто остался? Остался ли кто-то? В тот вечер он напился, как натуральный черт: опустошил почти бутылку рома, включив для фона плейлист двенадцатилетней давности, и заметил, что перебрал, только тогда, когда при попытке подняться с кресла чуть не обвалил все, что стояло рядом на столе. Пришлось идти в ванную и долго стоять под холодным душем, пока не начали стучать зубы, а все тело не превратилось в одну большую мурашку. Опьянение немного спало, а вместе с ним и тяжелая, муторная сонливость; но все же от понятия трезвости Даня был очень далеко, ведь иначе ему бы в голову не пришло наведаться в гостиную, где спала Алина. На часах была половина третьего, и Алина, конечно, уже вовсю сопела, обхватив подушку обеими руками. Во сне она казалась безмятежной, даже беззаботной, будто ничего не изменилось, а воспоминания прошедших месяцев были не более чем миражом, глупой игрой воображения; глядя на ее лицо, Даня не мог понять, как оказалась эта девочка тем, обо что его жизнь зацепилась, запнулась и, упав, превратилась в собственную искаженную копию - все равно что пошли обратно часы или, например, река повернулась вспять. Он знал, что не вернется обратно, даже если Алина завтра заявит, что уходит, уезжает домой; случившееся не обратить, не изменить, как не может он во снах ничего сделать со своим заходом на тот злосчастный прыжок. Одеяло на Алине чуть сбилось, съехало в сторону, и Даня, заметив, что она ежится, не просыпаясь, подошел, чтобы его поправить. Алина не пошевелилась; накрыв ее плечи, Даня хотел было уйти сразу, но не удержался (гребаный ром), задержался на миг, чтобы быстро, воровато провести ладонью по ее растрепанным волосам. Она ничего не почувствовала, у нее даже не сбилось дыхание, и он поспешно ушел, проклиная себя, не думая еще, сколько раз в последующие месяцы будет воскрешать в своей памяти этот момент. *** На следующий день Даня принес ей набор спиц, крючков и целый пакет шерстяных мотков. Через пару дней, зайдя вечером на кухню, он увидел на столе нелепую, кособокую, со всех сторон кривую, но все же узнаваемую салфетку.