Отвори мне дверь

Он не помнил, в какой именно день стал просить о чуде. Ничего не менялось. За недолгими светлыми промежутками следовали опустошительные черные провалы; никогда нельзя было предсказать, когда кончится один и начнется другой, поэтому даже периоды внешнего умиротворения были протравлены страхом того, что кончиться они могут в любой момент - и вот еще утром Алина отважно расправлялась с обезжиренным творогом, а вечером, прикрывая рот тыльной стороной ладони, отталкивала от себя тарелку с ужином. Каждое проигранное сражение с самой собой давалось ей все тяжелее: она опять замыкалась, закрывалась в комнате, становилась ко всему безразлична, и все начиналось сначала. Это отупелое оцепенение начало понемногу передаваться и Дане; он все еще старался смутно на что-то надеяться, но от надежды оставалось все меньше и меньше, и вместе с нею постепенно таял он сам. В какой-то момент он, вымотанный, загнанный, поймал себя на том, что потерял счет времени - будто всю свою жизнь провел посреди этой бесконечной зимы, мертвой хваткой вцепившейся в город и не желающей отступать. Прошлая жизнь как будто подстерлась, на месте будущего не было ничего, и все меньше желания оставалось хоть как-то поддерживать себя в настоящем. Единственным, что осталось у него, было слепое, бездумное, ничем не подкрепленное упрямство - то самое, которое когда-то заставляло его раз за разом ронять себя на лед, а теперь позволяло проживать один день за другим - не думая уже, что что-то может пойти на лад, просто делая то, что нужно, потому что больше ничего не оставалось. Как он забрел в церковь, Даня и сам не знал. Та обнаружилась в соседнем квартале, посреди неухоженного сквера: явно старое, давно не реставрированное здание с тяжелым куполом и мерцающим прищуром окон. Внутри почти не топили, выстывший воздух пропитался запахом ладана и металла; у иконостаса сгрудились, точно защищая друг друга, человек десять молящихся во главе с пожилым священником, и от них разносилось под темными сводами нестройное, приглушенное пение, из которого Даня, как ни силился разобрать слова, почти ничего не понял: - Покаяния отверзи ми двери, Жизнодавче, утренюет бо дух мой ко храму святому Твоему, храм носяй телесный весь осквернен; но яко щедр, очисти благоутробною Твоею милостию... На него никто не обратил внимания, и он прошел у прихожан за спинами, остановился возле икон, у которых горели свечи, и долго смотрел на чадящее пламя, на плывущий от жара воздух, пока не начали болеть и слезиться глаза. Лучше ему не стало. Хуже, правда, тоже. Он только почувствовал с необыкновенной, чистейшей ясностью, что очень устал - до того, что, может быть, не дойдет до дома, упадет в какой-нибудь сугроб и будет лежать, пока не закоченеет совсем, сдаваясь наконец бездонному равнодушию, из которого состоял окружающий мир - гигантский, недружелюбный и непонятный. "Я делал все, что мог. Но этого всегда было недостаточно... или от этого всем становилось только хуже". Развернувшись, Даня тихо вышел, по-прежнему никем не замеченный. Заснеженная улица была безлюдна; с трудом разбирая перед собой дорогу, он побрел прочь. "Мама была права. Этери была права. А я... я просто бросил единственных людей, которым было на меня не плевать". Чувство вины било поперек хребта, оглушая, вырывая из легких воздух. Наклонившись, Даня зачерпнул в ладони немного снега, прижал к щекам, приводя себя в чувство. Дурнота отступила, но никуда не делось желание скорее бежать отсюда - возвращаться в Москву, молить о прощении, забыть обо всем, как будто этого не было, только чтобы никогда не ощущать вновь, что остался один, только чтобы чувствовать, что нужен кому-то, что заслуживаешь хотя бы толики чужого тепла. "Они были правы. Я ничего не могу изменить, я только все испортил. Как, собственно, и всегда... бракованный, ни на что не пригодный козел". Сдаваться неизбежному Даня решил по полной программе: разыскал в подвернувшемся "Магните" бюджетный джин, мартини и кучу вредной и вкусной еды, приволок все это богатство домой (Алина не проявила никакого интереса к содержимому пакета и вообще скрылась у себя, стоило Дане переступить порог) и устроился на кухне, налив себе полный стакан и открыв тренды ютуба в поисках того, под что будет сподручнее морально разлагаться. Завершать затянувшийся праздник непослушания стоило на соответствующей ноте, а вдобавок к этому Даня не представлял, как сможет, не напившись в стельку, вытащить из комнаты Алину и объяснить ей, что они - ради ее же блага, конечно, - должны завтрашним же поездом вернуться туда, откуда еще недавно любой ценой стремились сбежать. Смешанный на глазок коктейль взрывался в желудке мягкой, но горючей бомбой; мысли становились тяжелее, просмотренные видео - ностальгичнее, Даня сжевал пару бутербродов с сыром и колбасой и ощутил себя в достаточной кондиции для предстоящего разговора, но не успел встать со стула, чтобы пойти к Алине, потому что Алина пришла сама. С собой она принесла очередную вязаную салфетку, которую вознамерилась уместить на подоконнике среди других, сделанных ее руками, но Даня остановил ее: - Можно посмотреть? Она вручила ему свое творение, как ему показалось, не без гордости. Впрочем, рассмотрев салфетку со всех сторон, Даня пришел к выводу, что она действительно отличается в лучшую сторону от первых Алининых вязальных экспериментов - почти симметричная, с тонким узором, чье причудливое переплетение напоминало замысловатую вязь. В том, как она была сделана, чувствовалось умение, пусть пока не совсем уверенное; возвращая салфетку Алине, Даня не преминул заметить: - Хорошо получилось. - Спасибо, - положив салфетку на подоконник, Алина почти любовно разгладила ее. - Хочу попробовать наволочку связать. И... еще кое-что. "Давай же, - издевательски змеилось у Дани в мыслях, - давай, не тупи, скажи ей". - Алина, - начал он и замолк. Она обернулась. - Что? Он хотел сказать и не мог. Слова рождались в голове и испарялись тут же, он не успевал ухватить ни одно из них, и вместо них, нужных, правильных, возвращающих все на круги своя, на ум лезло совсем другое. Он смотрел на пресловутые салфетки - каждая следующая, пусть неуловимо, но лучше предыдущей, - и вспоминал почему-то, что сама Алина никогда не заикалась о возвращении. Как ни было ей плохо, как ни стремилась она отгородиться и спрятаться, как ни мучилась со своими коленями, кошмарами, накатывающими приступами тоски по тому, что уже никогда не случится - ни разу, даже сгоряча, не бросала она, что хочет вернуться. Что могло удерживать ее? Возможно ли было, что ее собственные надежды, в отличие от Даниных, были все еще живы? И вообще могла ли она надеяться хоть на что-то? Алина смотрела на него с нарастающим недоумением, и он наконец нашел в себе силы заговорить - правда, сказать совсем не то, что намеревался изначально: - Хочешь выпить? Она вытаращилась на него так, будто он предложил ей раздеться догола и пробежаться через весь город. - Мне же нельзя, - врывалось у нее, и Даня уточнил: - Это врачи так сказали? - Нет, - ответила она тише, - родители. Пауза была недолгой, но неловкой. Алина стояла, потупившись; на щеках ее разливался румянец. - А мы им не расскажем, - заверил ее Даня и потянулся к полке над раковиной, чтобы взять оттуда чистый стакан. Джин, конечно, он наливать не стал - ограничился одним мартини, бросил туда пару кусков льда из морозильника и жестом предложил Алине сесть. - И как это пить? - опасливо спросила она, принюхиваясь к стакану. - Как хочешь, - ответил Даня, и это было ошибкой: она не придумала ничего лучше, кроме как проглотить все одним глотком, и, покашляв, зажмурилась, свыкаясь с новыми для себя ощущениями. Даня наблюдал за ней с интересом - он не помнил, когда ему в последний раз доводилось видеть человека, впервые в жизни пробующего бухать. - Ну как? - Сладко, - заявила Алина, утирая губы, и вернула стакан на стол. - Можно еще? - Наш человек, - усмехнулся Даня, наливая ей еще на полпальца, - только залпом не надо, а то быстро в голову даст. - А разве смысл не в этом? - Ну... в этом тоже, - признал он, открывая пакет с соленой соломкой, - но не совсем. Поймешь потом. Алина посмотрела на него недоверчиво, но пить принялась медленно, болтая в стакане лед и дожидаясь, пока он немного подтает. Даня ненадолго отвлекся на телефон - в плейлисте заиграло что-то совсем уж дикое, и он листал подборки в поисках музыки, которая могла бы хоть немного подойти этому вечеру, и тут до него донесся чуть дрогнувший, но вместе с тем необычайно решительный голос его новоиспеченной собутыльницы: - А можно... это? - Что? - он поднял голову от экрана и обомлел, поняв, что Алина порывается вытянуть сразу несколько соломок из пакета. На его памяти, с того самого дня, как он забрал ее из больницы, она никогда первая не проявляла интереса к еде; он до того привык, что ей надо напоминать, уговаривать ее, настаивать, что даже ответил не сразу - нужные слова за давней ненадобностью просто убежали куда-то на задворки памяти. - Бери... бери, конечно. Полпакета соломки она умяла быстро. Затем, пошарив взглядом по столу, нацелилась на гренки, а потом, запив их остатками мартини из стакана, добралась и до сырной нарезки. Даня сидел, как парализованный, боясь даже пошевелиться, чтобы не спугнуть. Только посмотрел искоса на бутылку, из которой наливал ей - нет, вроде бы это был простой вермут, а не жидкость для прибивания на место уехавшей крыши. Алина, раскрасневшаяся, доедала кусок бородинского и поглядывала в сторону докторской колбасы. - А тебе, - наконец решился спросить Даня, когда его отпустил первый приступ шока, - плохо не станет? - Не знаю, - проговорила она с набитым ртом. - Сейчас мне очень хорошо. Он допил собственную адскую смесь, вовсе не почувствовав ее крепости. Алина, посмотрев на него, потребовала себе еще немного мартини, прежде чем уйти спать, и он не стал возражать, только заглянул утром к ней в комнату, чтобы оставить на полу рядом с кроватью чашку с водой. Алина спала, зарывшись лицом в подушку и натянув на голову одеяло; помня, что ему лучше не торчать долго в комнате без весомой причины, Даня сделал попытку неслышно уйти, но на секунду задержался, увидев на столе у окна незаконченное вязание. Это был шарф, законченный почти наполовину - уютный даже на вид, состоящий из крупных, пусть и неровных местами петель; не осмелившись взять его в руки, Даня тихо вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. *** - А вы знаете, - мама Иры была на седьмом небе от счастья, - мы номерок-то нашли! Даня послал ей вежливую улыбку, надеясь, что этого ей хватит, чтобы оставить его в покое. - Поздравляю. - Да не говорите, - затрещала она, и Даня вздохнул прерывисто, стараясь сбросить с себя невидимые липкие щупальца, - через знакомых, представляете? У Тамары, это сестра моя, невестка живет в Москве, а муж у нее, знаете, человек такой, чей угодно номер достанет! Ее голос как будто отдалялся, приглушенный помехами; Даня смотрел в ее благообразное, даже миловидное лицо, но видел только глаза, в которых не было ничего рассудочного, только застывшее алчное, торжествующее выражение. Он очень хорошо знал, как чувствует себя эта женщина; вздумай он рассказать ей, что происходит с ним последние полгода, кто дожидается его каждый вечер в квартире - она не услышала бы его; вернее, услышала, но увидела в его словах лишь тот смысл, который был бы приятен ей и ее прекрасным иллюзиям. Иллюзиям, у которых, как всегда бывает, слишком поздно обнаружится ценник. - Удачи, - сухо ответил Даня, провожая взглядом Иру, возвращающуюся к матери от противоположного бортика. И отвернулся, отъехал в сторону, делая вид, что его отвлекли хитросплетения вьющихся по льду следов. Возвращаясь, он думал, что ничего не сможет отвлечь его от заваливших сознание мрачных мыслей, но, как оказалось, у действительности был припасено для него кое-что, мгновенно затмившее все остальное. До определенного момента Даня ни о чем не подозревал - все так же постучался в дверь, подождал, пока Алина отопрет ему, зашёл в кухню, привычно мучаясь догадками, насколько плохим окажется сегодняшний день, и остолбенел, едва распахнув холодильник. - Алина? - Что такое? - крикнула она из своей комнаты немного недовольно - наверное, Даня отвлек ее от какого-то чрезвычайно важного занятия. Чтобы убедиться, что у него не глюки, он повертел в руках бутылку с йогуртом, которой совершенно точно ещё вчера не было на полке, открыл ее и понюхал содержимое. Нет, это точно было по-настоящему. - Ты выходила? Из комнаты донеслось невнятное шевеление и никакого другого отклика. Даня счёл это не лучшим знаком, вернул йогурт на место и думал уже, от греха подальше, прекратить расспросы и просто смириться со свершившимся фактом, но тут Алина вышла к нему - видимо, перекрикиваться ей было бы трудно. - Ну да, - произнесла она обыденно, явно не понимая, почему Даня стоит, как оглашенный, и пялится на нее. - В магазин сходила. А что? - Ничего, - пробормотал он, силясь понять, что произошло и, главное, верить ему в это или нет. - Не налетели с автографами? - Кто меня узнает, Даниил Маркович? - поинтересовалась она с невеселой усмешкой. - Без коньков, без косметики, без красивого платья... Он вспомнил, как, увидев ее в больнице, сам ее не узнал - и кивнул, признавая ее правоту. На самом деле, даже ему было все ещё до неловкости непривычно видеть ее такой - сбросившей с себя все, что раньше могло быть ее броней, ее защитой и незаметно для всех превратились в мертвый груз, утянувший на дно их обоих. Красная балерина, Кармен, Олимпийская чемпионка, Чемпионка мира... теперь всего этого не было, оно развеялось, как тающий в памяти сон, и осталась только Алина, позевывающая, кутающаяся в толстовку, приглаживающая растрёпанные волосы. Было в этом что-то... почти интимное. Сколько ни гнал Даня от себя эту мысль, она все равно возвращалась к нему вместе с острыми уколами стыда. "А кого она видит на моем месте? Неудачника, конечно. Самого отъявленного лоха из всех". - Я и на вас купила, - внезапно сказала она, оттесняя Даню от холодильника и принимаясь копаться в ящиках. - На ужин... - Мне? - удивился он, заглядывая через ее плечо и понимая, что не видит на полке кастрюли, в которой ещё должно было оставаться что-то, что Ника называла "рагу" (но у Дани, пожалуй, получилась блевотина орка). - Там же ещё бы... То есть... Алина застыла, не отвечая, и Даня не успел понять, как болезненно напряжена она в своем молчании - у него вырвалось против воли, на одном лишь бессознательном институте человека, столкнувшимся с чем-то, что он не может осмыслить и объяснить: - Ты ела? Она обернулась, чтобы посмотреть на него, и он, встретив ее взгляд, мысленно окрестил себя феерическим идиотом. "Не надо было говорить... Надо было вообще сделать вид, что ничего необычного не происходит, твою же мать...". Алина понуро отошла, опуская голову, и медленно, будто на ощупь опустилась за стол. Настороженной она больше не выглядела - как, впрочем, и испуганной. Только усталой до изнеможения, и Даня, взглянув на ее потускневшее лицо, ощутил, как его сердце делает попытку вытолкнуть себя из груди через глотку. - Вы правильно сказали, - произнесла Алина, хмурясь и постукивая по столешнице маленьким, отчаянно сжатым кулаком. - Мы... То есть, вы и я... Мы так все время не можем. Иначе зачем все это? Холодильник требовательно запищал, и Даня аккуратно прикрыл дверцу, несмотря на мимолётное желание захлопнуть ее так, чтобы сотряслись стены. Ему тоже надо было на что-то опереться, и он прислонился к стене рядом с подоконником, пытаясь выкорчевать из бессвязного клубка собственных мыслей хоть одну, кроме очевидного, колотящегося о стенки черепа "Не может быть". - Я просто... - продолжала Алина потерянно, - я встаю утром и вспоминаю, что не надо на тренировку. Что... не надо считать дни до чемпионата. Что не надо... взвешиваться, вечером и утром. Я не могу привыкнуть. Не знаю, смогу ли вообще когда-нибудь. Мне иногда кажется, что я шла по коридору, где не было окон, дверей - просто шла вперед, и все было так, как надо, а теперь... Он слушал ее голос, полный искреннего и горького недоумения, и ему очень хотелось рассмеяться. - Теперь ничего этого нет, - ожесточенно приговорила она. - Я вижу столько всего... но этого слишком много, и это не просто странно, это... это... - Страшно? Алина повернулась, чтобы посмотреть на него. Даня был уверен, что увидит, что она вот-вот заплачет, но ни следа слез не увидел в ее лице, только исступленное неверие человека, который не ожидал быть услышанным, но все же им оказался. - Да, - проговорила она и медленно кивнула. - Это страшно. "Я могу много чего про это рассказать". Он не был удивлен, что она не знает об этом - он почти не говорил ей о своей травме, на редкие вопросы отвечал расплывчато, так, как привык: "Сам дурак был, сам виноват". Он не кривил при этом душой - кого ещё было винить, как не себя самого? Не тех же, кто от всего сердца пытался в него что-то вложить - и кого он бесповоротно разочаровал? Даня коротко вздохнул. Ему опять плохело. - В моей второй больнице, в Германии, у меня был психолог, - вдруг сказала Алина, и щеки ее побледнели, а лицо исказила короткая судорога. - Он сказал мне, что все это время я жила... неправильно. Что моими стараниями, моими достижениями просто пользовались, не оставляя ничего мне. Что надо учиться жить по-другому. - И как? - вяло уточнил Даня. - Он не сказал? Алина качнула головой: - Нет. Меня перевели в Москву, и он больше не приходил. Пришли вы. И снова она ждала от него чего-то, что он не в силах, не в состоянии был ей дать. Больнее, чем осознать это, было только признаться вслух: - Ты у меня хочешь спросить? Я не знаю. Я знаю не больше, чем ты. Алина была обескуражена. - Но вы же... - Я точно так же торчал в коридоре, ещё потемнее твоего. Веришь, не веришь - сейчас я чувствую себя так же, как ты. Алина усмехнулась понимающе и обреченно и закрыла лицо руками. Наверное, в этот момент Даня окончательно уронил в ее глазах собственный авторитет (если, конечно, там было ещё что ронять), но ему не было от этого обидно - наоборот, он будто сбросил какую-то мешающую и досадную обузу. - Мы можем попробовать выяснить, - предложил он, надеясь, что его слова прозвучат убедительно, а не как бред сумасшедшего. Алина уставилась на него одним глазом сквозь разомкнутые пальцы. - Думаете, так можно? - Хрен его знает, - ответил Даня, пожимая плечами. - Но других вариантов я не вижу. Она отняла от лица ладони и, обозревая кухню будто впервые, проговорила задумчиво: - Наверное, будет больно. Даня попытался ободряюще улыбнуться, хоть и предчувствовал, что получится у него не очень: - Ну и кого из нас можно этим испугать? *** Спустя шесть дней он обнаружил готовый шарф аккуратно свернутым на своей подушке.