Отвори мне дверь

- Алина, это я. Дверь открылась, и Даня не сразу узнал Алину, возникшую на пороге - она убрала волосы, надела перчатки, лицо замотала марлей, и вообще ее вид навевал какие-то смутные ассоциации с радиацией и Чернобылем. - Ты что делаешь? - Разбираю кладовку, - доложила она, пропуская его в прихожую. - Оттуда жутко воняет... - У нас есть кладовка? Алина поманила его за собой, и он заглянул в ее комнату, где как будто погулял целый полк. Узкие двустворчатые двери в дальней стене, на которые Даня до сих пор не обращал внимания, были распахнуты, и за ними витали, рассыпаясь по полу, крупные хлопья пыли; письменный стол, комод, даже кровать были завалены всяким хламом, среди которого угадывались потрепанные игрушки, куклы без ног и голов, древняя электроника, какие-то книги и даже сколотый с одного боку эмалированный таз. Пока он озадаченно разглядывал все это, Алина, вдохнув поглубже, снова ринулась в сумрачное пыльное царство; увидев, как она своими тонкими руками пытается достать с верхней полки какой-то увесистый ящик, Даня остановил ее: - Погоди, я помогу. Дай только руки помыть... Алина предложила ему марлевую повязку, от чего он гордо отказался и тут же об этом пожалел, потому что, едва шагнув в кладовку, чуть не задохнулся. По носоглотке будто прошлись наждачкой; пришлось быстрее вытаскивать все, до чего могли дотянуться его руки, и кидаться обратно, к свежему воздуху. Глянув на то, как он пытается откашляться, Алина протянула ему стакан воды. - Ну я же говорила... - Ну и жесть, - пробормотал Даня, сделав несколько жадных глотков. - Там вообще убирались? - По-моему, никогда, - Алина открыла ящик, вытащила оттуда телефон - массивный, с диском, наверняка помнящий времена юности Даниной бабушки. - Как думаете, это можно выкинуть? Он работает? - Выкидывать пока ничего не надо, - возразил он. - Хата-то не наша. Мало ли, кому-то это все дорого, как память... Алина скептически фыркнула. - Ну хоть пыль подмету... хотя, по-моему, тут нужен не веник, а лопата. Лопаты нет? - Не видел. У меня только топор, - Алина обернулась к нему, и Даня с улыбкой развел руками, - ты же знаешь. Она ничего не ответила, но до того, как она отвернулась, Дане почудилось, что она улыбается тоже. Вооружившись совком и веником, Алина скрылась в кладовке, Даня же, не рискуя больше заходить туда, достал телефон, чтобы набрать сообщение хозяину квартиры. Тот, молчаливый и серьезный парень по имени Артем, едва ли хоть раз в жизни смотрел фигурное катание и вообще не задал ни одного лишнего вопроса, отдавая Дане ключи - оставил только номер ватсапа и карты, куда надо было переводить деньги. Контактировали они редко - полдесятка раз за прошедшие полгода, не больше, - но полученное сообщение Артем открыл моментально. >>> 19.47 Даня Привет, не против, если мы покопаемся в кладовке? 19.49 Артем Квартира не против. там куча всякого гавна. разбирете буду благадарен. 19.50 Даня Ок :) 19.51 Артем Квартира напиши потом че выкините. найдете клад делим попалам. 19.52 Даня :D договорились <<< - А это что такое? Отвлекаясь от телефона, Даня посмотрела на Алину. С невероятно озадаченным выражением на лице она крутила в руках обычный кассетник с наушниками; Даня смутно вспомнил, что у него самого был такой лет в семь или восемь - словом, тогда, когда самой Алины не существовало еще даже в проекте. - Это плеер, - ответил он, забирая у нее найденный раритет; в коробке, откуда она его вытащила, нашлись и кассеты, и Даня, вытащив одну наугад, сунул ее в аппарат. Алина смотрела на него так, будто он был иллюзионистом, показывающим замысловатый фокус. - Ты такие не видела? Она мотнула головой: - Нет. Только... в фильме "Стражи Галактики". - В фильме, - усмехаясь, повторил он. Впору было ощутить себя мамонтом, чудом пережившим ледниковый период - наверное, когда отец в свое время показывал ему, как работает проигрыватель для грампластинок, у Дани был точь-в-точь такой же вид, как сейчас у Алины. - Сейчас, его еще зарядить... Батарейки он вытащил из пульта от телевизора, которым все равно никто не пользовался и, заправив ими плеер, нажал на "play". Алина поднесла к уху наушник, откуда донеслись первые аккорды "Yesterday" - звук, конечно, был хреноват, кассета, явно записанная самопалом, переживала не лучшие времена, но разобрать мелодию и слова было все еще возможно. - Прикольно, - сказала она наконец, забирая у Дани плеер и разглядывая его со всех сторон. - А как песни переключать? - Перематывать, - поправил он. - Вот тут кнопка... Алина протянула ему второй наушник - чтобы не натягивать провод, Дане пришлось подойти чуть ближе, но она этого словно бы и не заметила, - и принялась с любопытством гонять кассету взад и вперед. На пленке обнаружилась натуральная сборная солянка: не только битлы, но и Rolling Stones, и Queen, и Pink Floyd. - Вот эта, - сказала Алина, прислушавшись к припеву "The Wall", - эта мне нравится. О чем она? Вопрос казался простым только на первый взгляд: Даня открыл было рот, чтобы ответить, но так и остался стоять, охваченный странной задумчивостью. Он неплохо помнил текст и даже приблизительный его смысл, но пересказать его Алине почему-то был не в состоянии - ему упорно казалось, что его объяснения для нее прозвучат невразумительной абракадаброй, но все же он решил попробовать: - Она про бунт... - Бунт? - Ага, - он кивнул, собираясь с мыслями. - Про то, что мы все - как кирпичи в стене... которую сами и выстроили. И которая в конце концов рухнет. Вытащив наушник из уха, Алина отдала Дане плеер. Ненароком они дотронулись друг до друга, но Даня, едва ощутив, даже сквозь слой перчаток, тепло ее рук, сразу прянул назад. "Вот этого точно не надо... совсем. Никогда". Что его смутило, он сам с трудом понимал. Казалось бы, сколько раз он ее трогал, что называется, по долгу службы, и никому из них в голову не приходило увидеть в этом повод для стеснения - но теперь не было ни службы, ни долга, и все, что связывало их раньше, разрушилось и истерлось в пыль, поэтому даже случайное прикосновение показалось ему едва ли не кощунством. Или заведомо провальной попыткой что-то воскресить - что-то, чего, как он знал теперь, никогда не было. Алина отступила тоже. В ее взгляде метнулся какой-то лихорадочный огонь - и тут же потух, будто вспыхнувшую свечу накрыли непроницаемым колпаком. - Добавлю себе в плейлист, - произнесла она и вернулась к разгребанию вещей. Прогонять Даню она, впрочем, не стала, и он остался, чтобы помочь - в итоге с ней вместе набил несколько пакетов мусором, которому прямая дорога была на помойку, получил от Артема "добро" и вынес все это из дома, дотащив до соседнего двора и жестом сеятеля отправив в мусорный бак. Из головы все не лезла чертова мелодия "Стены" - поэтому, когда пакеты прогрохотали о металлические стенки на дно баков, Дане показалось, что они сделали это строго в такт. "Мастерство не пропьешь". Когда он вернулся, Алина уже прибрала остатки устроенного ими разгрома и заваривала чай. Дымящаяся чашка оказалась для Дани символической наградой за все его труды - поставив ее перед ним на столе, Алина плюхнулась на стул напротив и с обессиленным вздохом вытянула ноги. - Устала, - проговорила она, утирая ладонью лоб. - Зато буду нормально спать... Даня бормотнул что-то утвердительное, отхлебывая из чашки. "Стена" плотно заела у него в ушах, что неслабо его раздражало, и он увлекся тем, чтобы вымести надоевшую песню из своих мыслей, так что не сразу понял, что Алина внимательно смотрит на него, будто не решаясь что-то спросить. - Что такое? - поинтересовался он, слепо пытаясь предугадать, о чем она хочет поговорить, и безнадежно предчувствуя, что ничем хорошим этот разговор не кончится. Алина тяжело вздохнула. Черты ее лица точно заострились, и на скулах расцвели крупные пятна румянца. - Вы... часто просыпаетесь ночью. Я же слышу. Даня пожалел, что "провалиться сквозь землю" - просто фигура речи; сейчас он не прочь был бы сделать это в реальности. - Что вам снится? - Алина продолжала сверлить его взглядом, таким пронзительным, будто хотела вскрыть ему грудную клетку и посмотреть, что находится внутри. - Иногда вы ужасно кричите... - Забей, - еле выговорил он, чувствуя, что не в силах сказать что-то еще. - Это просто... это было давно. Ничего особенного. - Вы не расскажете? Его мелко и болезненно сотрясло. Почему она решила спросить? Особенно сейчас, когда у нее полным-полно своих проблем, рядом с которыми его собственные - откровенно говоря, мелкая и не заслуживающая упоминания хрень? Еще и смотрела на него так, будто он находится при смерти - с душераздирающим сочувствием, которого он, конечно, не заслуживал. Он думал промолчать или как-то отмазаться, уклониться от обсуждения того, о чем не желал вспоминать - и вспоминал все равно, когда все выстроенные им мысленные барьеры оказывались смыты неумолимой лавиной сна, - но неожиданно услышал собственный прерывистый голос: - Оберстдорф. Мне снится Оберстдорф. - Это Германия? Там вы травмировались? - Да, - сказал Даня тише, стараясь не смотреть на нее. - Это мне и снится. Алина замолкла, свыкаясь с услышанным. Ему тоже надо было свыкнуться - с тем, что она знает, что он расписался перед ней в своей неспособности справиться с идиотским эпизодом из прошлого. "Настоящий тренер чемпионки, что там говорить. Пример для подражания. Этери была права, я никогда для этого не годился". - Вы мало про это рассказывали, - наконец заметила Алина, и он заметил краем глаза, что ее ладонь подбирается по столешнице к его локтю и замирает, точно ожидая разрешения. Нет, это было слишком: Дане показалось, что тронь она его сейчас - и он просто-напросто рассыпется на части. - Да чего тут рассказывать? - рублено спросил он, отодвигаясь - и Алина отодвинулась тоже, заметно пристыженная. - Так, упал... сам был виноват. - Виноваты в чем? - насупилась она. - В том, что упали? - Да нет, - произнес Даня, не зная, как быстрее закончить со всем этим, и решив, что лучше будет обозначить все прямо. - Я на все забивал. На режим, на тренировки... и на травму тоже забил. Конечно, потом стало поздно метаться. Пришлось закончить. Не стоило сейчас думать об этом - одного воспоминания о том, как уходил он с последней тренировки, хватило, чтобы провалиться в него, как в омут. Тогда он чуть не задохнулся от одной мысли, что придется вернуться домой, взглянуть маме в глаза - а на нее и так многое навалилось в последние месяцы, что же будет с ней теперь, когда Даня окончательно поставит крест на своих и ее надеждах? Он остался бы, будь у него хотя бы мельчайший шанс - но это было невозможно, он не выдерживал, особенно теперь, когда они с мамой остались одни, и судьба, которую он пытался перехитрить, все-таки отыскала его и безжалостно выбросила на обочину, туда, где ему оказалось самое место. В детстве он любил воображать перед сном, как на шею ему вешают олимпийское золото - и, пока настоящее маячило где-то в абстрактном "потом", сделал ему замену из плотной бумаги и цветного картона. Потом, когда ясно стало, что все кончено, он обнаружил эту дурацкую медаль среди старых вещей - и, изорвав в мелкие клочки, бестрепетно ее сжег. При этом он едва не устроил в кухне пожар; мама, вернувшись домой, долго проветривала и выспрашивала у него, что случилось, но он промолчал, крепко сцепив зубы, не желая открывать ей новые грани своего позора. Он и так был кругом виноват перед ней - как и перед всеми, кто вкладывался в него, ничего не получая взамен. Спустя несколько лет девочка в красной пачке шутки ради повесит ему на шею золотую медаль Пхенчхана. - Да ладно вам! - воскликнет она, когда он так же шутливо попытается отбиться, не выдавая ничем, что золото, внезапно такое тяжелое, пускает холодные вездесущие корни ему в грудь, оплетает их вокруг сердца. - Она ваша тоже! Без вас ничего бы не получилось... Он посмотрит в ее сияющие глаза и промолчит. А потом отплатит ей - падением, больничной койкой, пожизненным клеймом калеки. - Мне так жаль, - проговорила Алина, и Даня с трудом заставил себя осознать, что это Алина настоящая, а не та, что пришла из глубин его памяти. - Чего жаль? - глухо спросил он, тоскливо размышляя, как круто сейчас было бы прикончить оставшуюся в холодильнике полупустую бутылку джина. - Что меня не было рядом. Что я не могла вам помочь. Даня долго не мог осознать, что она не шутит. Но нет, ее лицо было необычайно серьезным, ни одной смешинки в глазах, ни следа издевки. Она говорила искренне - и от этого его ударил по голове неожиданный приступ страха. - На всех, кто мог мне помочь, я несколько раз наплевал, - произнес он. - И на маму, и на тренеров... - Вы им говорили? - Ну да... - И что они сказали? Даня замер. Наверное, Алина слишком много прочитала по его лицу, потому что она едва не подскочила со стула, мгновенно преисполняясь жгучей злостью, которую он давно уже в ней не замечал: - Я знаю, что они вам говорили! "Ты должен преодолеть себя"? "Покажи свой спортивный характер"? "Все катаются с болью, это нормально"? Или может... - Даня хотел остановить ее, но не смог, и она продолжила, отрезая все возможные пути к отступлению, - "ты притворяешься, ничего у тебя так сильно не болит"? Лучше бы, наверное, она его ударила или сразу убила. Он знал, к чему она ведет - сам говорил ей такое не раз и не два, полностью уверенный в истинности своих слов, но никогда не думал, откуда они взялись - это было что-то вроде непреложного правила, известного всем, но не всем покоряющегося. И не виноваты были те, кто это правило установил, в том, что Даня себя о него сломал. Ну и многих других. И Алину. - Перестань, - попросил он, борясь с желанием спрятаться, забиться в угол, где его не достал бы ее вездесущий, выворачивающий наизнанку взгляд. - Пожалуйста, перестань. Алина, казалось, вот-вот разревется, но неизвестно какой ценой ей удалось не сделать этого. Сделав попытку подняться на ноги, она тут же упала обратно на стул и тихо зашипела: видимо, колени снова ее подвели. - Помочь? За необходимость оказаться сейчас рядом с ней Даня ухватился, как за спасительную соломинку, и Алина не стала его отталкивать - опираясь на его локоть, доплелась до комнаты и упала на постель, нашаривая на тумбочке знакомую ему мазь. Даня неловко терся рядом, думая, остаться или уйти, но когда он, решив, что его присутствие будет лишним, сделал шаг за дверь, Алина внезапно остановила его: - Подождите... Он не поверил своим ушам, а потом и глазам - когда увидел, что она смотрит на него выжидающе и протягивает ему тюбик. - Вы помочь хотели. Помните? Сердце его истерично забилось где-то в горле, и он, как во сне, сделал шаг назад, осторожно присел на край кровати. Размышления о том, что изменилось с тех пор, как его выгнали из этой комнаты чуть не с криком, слишком сильно путали мысли, и Даня отринул их от себя, просто делая то, что от него просят и надеясь на то, что хрупкое, почти бестелесное наваждение не кончится. Алина закатала обе штанины и села на постели, спиной привалившись к стене. Глаза она закрыла и закусила губу, когда Даня коснулся ее колена покрытыми мазью пальцами, медленно обвел калечный шишковатый сустав, задержался на рассекающих кожу рубцах - ей делали операцию, он знал об этом, но оставшиеся после шрамы впервые видел вблизи. Некрасивые, страшные, они не должны были оставаться на ней уродливым следом чужих амбиций и чужих ошибок - но они остались, и теперь ей предстояло с ними жить. - Прости меня, - вырвалось у него тихо, жалко и по-дурацки. - Пожалуйста, прости... Они встретились взглядами, и на миг Дане показалось, что он смотрится в зеркало - до того похожей выглядела мечущаяся в ее глазах боль на ту, что поедала его самого. - Я уже давно... - проговорила она почти шепотом, пытаясь вымучить улыбку, и Даня в очередной раз ощутил, как у него ум заходит за разум. - Ч... что?.. - Вы, кажется, в тот день ушли из Хрустального, - сказала Алина, и у нее покраснел даже кончик носа, - вы помните? Вы ко мне пришли, думали, я спала. - А ты не спала, - слабо произнес он, и она легко подтвердила: - Нет, я не могла уснуть. А вы... я не могла понять, что вам нужно. А потом... мне показалось будто вы плачете. - Что, - такого он не помнил и, откровенно говоря, помнить не хотел, - реально? - Не знаю, - сказала она, пряча взгляд. - Просто я подумала... никогда еще не видела никого в таком отчаянии. И вы еще подошли, и я... не смогла больше злиться. Это называется "простить"? Он понятия не имел, что ответить. Да и можно было ответить хоть что-то? Наверное, кто другой (нормальный) чуть не сдох бы от свалившегося радостного облегчения, но Даня сидел, как примороженный, терзаемый предчувствием, что обманул ее снова - мучил, почти шантажировал, долго вымогал и в итоге вытащил из нее слова, которых он не заслуживал. - Мы оба устали, - проговорил он, откладывая мазь в сторону и поднимаясь. - Спокойной ночи, Алин. - Спокойной ночи, - выдохнула она шелестяще, немного растерянно; не желая больше мозолить ей глаза, Даня убрался на кухню и, не справляясь вообще ни с чем, все-таки поддался искушению налить себе полный стакан джина.