Отвори мне дверь

Он не мог точно сказать, что самое худшее в его положении - но одним из явно было то, что он все помнил и осознавал совершенно отчетливо, как неумолимо вырезал, выкромсал сам себя из жизни, которая была ему привычна, как опустил между ней и собой невидимый, но очень плотный барьер. Конечно, его исчезнование не могло остаться целиком незамеченным, и первые пару месяцев его вотсап просто разрывался от сообщений в духе: "Чувак, куда ты пропал?!". Поначалу Даня даже пытался что-то рассказать, объяснить, но понял очень быстро, что вязнет в собственных словах, как в болоте, сам себе противоречит, слишком многое пытается скрыть и еще большее - перевернуть с ног на голову, поэтому, не зная, что еще делать, просто перестал отвечать. И писать ему тоже перестали - довольно скоро, так что он мог бы почувствовать свое самолюбие уязвленным, будь у него хоть немного сил придавать всему этому большое значение. Публикации в прессе на его счет сошли на нет еще быстрее: все успокоилось, будто улеглась поднявшаяся на воде рябь после секундного порыва ветра. Иногда, листая по старой памяти ленту инстаграма, Даня вглядывался в знакомые лица, рассматривал фотографии с соревнований и тусовок, которые никогда прежде не могли обойтись без него, и думал, что никто не просто не заметил его отстутствия, а его самого вовсе и не существовало никогда. В конце концов, если все, что было его жизнью, оказалось галлюцинацией, то почему бы не оказаться ей и ему самому? "Я всегда старался прикинуться тем, кем на самом деле не мог стать". И все же держать себя в изоляции было нестерпимо трудно. Даня жадно всматривался в свежие фотографии из Хрустального, искал на них мамино лицо - и всякий раз, когда поиски увенчивались успехом, у него отлегало от сердца. Уезжая, он оставил на столе записку, но сейчас, смутно вспоминая, что понаписал в спешке, не давая себе времени опомниться и отступиться от принятого решения, предполагал, что текст выглядел так, будто его автором был конченый наркоман. Вряд ли обильные обещания в том, что все будет хорошо, что он сможет о себе позаботиться и обязательно объяснит все, когда вернется, могли унять мамину тревогу хотя бы на сотую или тысячную долю - но всякий раз, порываясь написать или позвонить домой, Даня останавливался, прихваченный смесью стыда и страха. Он понятия не имел, как будет объясняться с ней, слушать ее суровое молчание или, того хуже - слезы; а еще опасался думать, что будет, если их с Алиной странное убежище все-таки обнаружат. Молчание, безвестие было их защитой, но вместе с тем - непроницаемым колпаком, под которым Даня подчас начинал задыхаться; наверное, в этом была причина того, что однажды он не выдержал - и написал Ане Щербаковой. "Она в порядке, - ответила та на вопрос о маме; сгущался вечер, Даня брел к дому через знакомый двор и остановился на полпути, чтобы усмирить, расставить по местам запрыгавшие перед глазами буквы. - Вчера мы пили чай. Она по вам скучает". Это было ожидаемо - но ожидаемый удар под дых не становится менее болезненным. Даня отвлекся ненадолго от экрана, задрал голову к темнеющему небу, чтобы продышаться, а когда снова опустил глаза в телефон - пожалел, что сделал это. "По вам все скучают". В горле у него запершило и свело тугим спазмом, он едва не выронил телефон в лужу из грязи и талого снега - а Аня продолжила писать, видимо, решив окончательно его добить. "Когда вы вернетесь?". Оказывается, было и еще что-то похуже воспоминаний о том, от чего он отказался - исступленная, бессистемная, лишенная всяческой опоры надежда на то, что все еще можно каким-то непостижимым образом вернуть назад. Никакое осознание, ни один логический довод не помог бы - она жила в Дане, прицепилась, как паразит, кормилась той его частью, что всегда малодушно выбирала из всех открывающихся перед ним путей самый легкий, простой и приятный. Изжить эту часть себя, выжечь ее ко всем чертям, чего бы это ему ни стоило, представлялось ему чем-то вроде самоубийства - и, долго поколебавшись, он так и не смог набрать в ответ "Никогда", ограничился трусливым и коротким "Не знаю", с трудом набранным заиндевевшими пальцами. Ответа Даня дожидаться не стал - сунул телефон в карман и огляделся, с трудом возвращая себя в реальность, заставляя себя вспомнить, где он находится и куда идет. Тут оказалось, что все это время за ним наблюдали: пожилая женщина, которую он встречал иногда у дверей дома, как раз выходила из подъезда Дане навстречу и, проходя мимо, рассматривала его с подозрительным, пытливым интересом. - Здравствуйте, - брякнул он, подчиняясь всплывшим в его памяти наставлениям Лены и стараясь при этом не ощущать себя идиотом. На лице женщины появилось недоуменное выражение, тут же, впрочем, сменившееся улыбкой. - Привет-привет. Рано ты сегодня. - Да, я... - решив не задумываться, что за ним, возможно, здесь следят в круглосуточном режиме "стелс" (куда там журналистам и прочим любителям горячих новостей), Даня осторожно прокрался мимо нее. - Да, так получилось... Она проводила его взглядом, в котором, пожалуй, теперь было чуть больше доброжелательности, но чувство неловкости от ситуации все равно Даню не отпускало - до того момента, как он, поднявшись по лестнице к знакомой двери и постучав в нее, не услышал ответа. - Алина! - он постучал сильнее, думая, что его не услышали - вернее, пытаясь успокоиться этой мыслью, потому что в сердце его мгновенно расцвело неясное, но дурное предчувствие, расползлось по внутренностям вездесущим холодным червем. За дверью все осталось недвижимым и безмолвным. Снова достав телефон, Даня набрал Алинин номер, но услышал только длинные гудки - а потом, прислушавшись, и безответную трель ее звонка за дверью. Оставалось последнее средство, и он, выругавшись, вытряхнул из внутреннего кармана связку ключей - обычно он ими не пользовался и сейчас долго не мог вспомнить, какой из них ему нужен, - с усилием, не давая трястись рукам, провернул замок и услышал, как дверь, не запертая изнутри на щеколду, открылась. - Алина! В квартире было темно и тихо. Даня пронесся по комнатам, не снимая ботинок и оставляя за собой темные грязные следы - заглянул в кухню, затем в комнату Алины, позабыв о любых приличиях и церемониях, и понял пугающе ясно, что никто не мог ему ответить, что он остался один. Наверное, стоило сделать что-то - хоть выматериться в голос, хоть постараться восстановить картину случившегося, хоть бежать на поиски, - но он только и смог, что остановиться посреди погруженной в сумерки гостиной, посмотреть беспомощно за окно, где зажегся уже первый трещащий фонарь, и тут же осесть на пол, обхватить руками голову и так замереть, слушая поднявшуюся в ушах ревущую пустоту. Забрали! Неужели все-таки нашли... но ушла бы она просто так, не сопротивляясь? А, может, она только рада была возможности наконец-то уйти? Может, поняла наконец, что ей не нужны его жалкие и смешные попытки что-то исправить, что любое будущее лучше, чем торчать здесь в обществе редкостного кретина, слушая его идиотские излияния? Может, она ушла сама? Просто собрала самое необходимое... наверняка у нее есть какие-то накопления, да и он, в конце концов, никогда не делал секрета из того, где держит наличку... дело ведь не в этом. Дело в другом - что делать теперь, как поддерживать свое существование, зная, что потерял ее окончательно, безвозвратно, зря упивался иллюзией, что смог что-то сохранить? "Я опять не сумел никого обмануть. Хотя очень, очень пытался". - Эй, а почему дверь открыта? Вы тут? Даня успел слиться с сомкнувшейся вокруг него тишиной, поэтому донесшийся из коридора голос его почти оглушил. В прихожей вспыхнул свет; зашуршал поставленный на пол пакет, и Алина, успевшая сбросить сапоги и стянуть с головы шапку, выглянула из коридора. - Вы чего тут делаете? - Ты... - язык ему отказал, от голоса осталось только невнятное сипение, да и мыслей в голове не проявилось ни одной. - Ты... что ты... где... - Я в магазине была, - Алина, отфыркиваясь, размотала шарф, расстегнула и сняла пуховик. - Телефон заряжается, я его оставила. Там записка, видели? - Какая... записка... Она испустила тяжелый, в чем-то безнадежный вздох и скрылась на минуту - чтобы потом, развесив вещи и прихватив пакет, поманить Даню за собой в кухню. Тот, с трудом поднявшись, на негнущихся ногах прошел за ней, и она, глядя на него со смешливым укором, протянула ему небольшую, криво оторванную бумажку, до этого украшавшую собой дверь холодильника. "Пошла за едой, буду через 15 мин". Даня осоловело перевел взгляд с округлых, ученических букв на лицо Алины - она уже не сдерживала усмешки, но, столкнувшись с ним глазами, испуганно приоткрыла рот. - Вы что это? Говорить он все еще не мог - да и как было объяснить словами? Поэтому он просто обнял ее - совершенно бездумно, на каком-то чистом инстинкте, забыв, что обещал сам себе не дотрагиваться до нее, обнял и крепко притиснул к себе, зарылся в ее волосы пальцами, прижался щекой к макушке. Должно быть, мгновения пережитого страха совсем лишили его разума - или это желание, глухое и исступленное, зрело в нем уже давно, теснясь в груди и причиняя боль, и когда эта боль схлынула, сменившись ощущением близости, чужого тепла, соприкосновения тел, это на краткий миг свело Даню с ума. Только этим он мог объяснить то, что какую-то из рассыпавшихся в сознании мыслей ("нужна, не уходи, не пущу, не смогу без тебя") он произнес вслух; но это не объяснило того, что Алина зашевелилась, не пытаясь высвободиться, а будто несмело обнимая в ответ, и в следущий миг Даня ощутил на своей щеке робкое, невесомое прикосновение ее губ. - Алина?.. Его как ледяной водой окатило. Он почти отпрыгнул в сторону, чудом не споткнувшись о собственные ноги; Алина, онемевшая, какая-то сонная, несколько секунд оставалась стоять на месте, обхватив себя руками будто в попытке продлить объятия, а потом, не поднимая на Даню взгляда, бросилась в прихожую. - Алина, стой! Она успела только сорвать с вешалки пуховик; Даня перегородил ей дверь, постарался схватить за плечо, но она шарахнулась прочь. - Пустите! Вы говорили, что не будете удерживать! - Куда ты хочешь идти? - в висках стучало, он с трудом подбирал слова - ему не впервые приходилось успокаивать ее эмоциональные срывы, просто сейчас проблема была в том, что Даня и сам был в шаге от того, чтобы сорваться. - Я не знаю! - заявила она почти со слезами и отвернулась, закрывая лицо руками - наверное, поняла, что он все равно не выпустит ее. - Какое вам дело... - Мне есть дело, - отрезал он, стараясь говорить непреклонно. - Уже поздно. Почти ничего не ходит. Если хочешь уйти, то сделай это утром. Она наконец-то посмотрела на него, отняв ладони от зарумянившегося лица, и несколько секунд они провели в странном бессловесном противостоянии; этого времени хватило Алине, чтобы понять, что Даня говорит всерьез, и она решила отступить. Чрезмерно аккуратно, тщательно она вернула пуховик на место, разгладила примятый рукав; затем все так же молча направилась к себе, но Даня, шагнув следом, окликнул ее: - Не хочешь поговорить? Она обернула к нему неподвижное, опустевшее лицо, спросила придушенно и рвано: - О чем? - О... о... - Даня запнулся, не зная, как описать случившееся, и просто коснулся своей щеки в том месте, где, казалось, еще теплел след от поцелуя. - Давно у тебя... это? Она больше не смотрела на него, только в пространство прямо перед собой, полностью уйдя в себя, в какие-то одолевающие ее мысли, и в первую секунду Даня даже подумал, что она не услышала его вопроса. - С гран-при во Франции, - тяжело бросила она, зябко поводя плечами; Даня хотел еще что-то спросить, но тут у него в груди закончился воздух, потому что она добавила, - в Сен-Жерве. - Ч... чего? - глупо вылетело у него. - Когда это было? Это же юниорский старт! Алина пару раз сморгнула и как будто вынырнула обратно в реальность. Теперь она вновь смотрела на Даню - с каким-то обреченным ожесточением, будто готовясь драться не на жизнь, а на смерть. Этот взгляд сказал ему больше, чем могло сказать все остальное; чуть не шатаясь, он прошел пару шагов до постели и сел на нее, тщетно пытаясь смириться с услышанным. - Шесть лет назад, - произнес он с усилием. - Скажи, что ты шутишь. - Не шучу, - ответила Алина еще тише, так что он с трудом различал слова. - Мне все говорили: пройдет... с возрастом. Вырасту, и все закончится. - А оно не... - он хотел сказать что-то глубокомысленное, но, ужаленный внезапным осознанием, чуть не подскочил к самому потолку, - стоп, а кто "все"? Кто-то про это знал? Она мелко кивнула и зажмурилась - очевидно, не хотела дать слезам выкатиться из глаз. - Родители... Этери Георгиевна... Одно было хорошо в бесконечных потрясениях - в какой-то момент они просто перестали ощущаться, как перестает ощущаться боль в той части тела, на которую падаешь раз за разом. Так что Даня спросил спокойно и даже как будто взвешенно: - И она знала? И что она сказала? - Что в этом нет ничего плохого... но мне нужно быть очень осторожной, - Алина, которую тоже явно не держали ноги, опустилась на подлокотник стоящего тут же древнего кресла. - Ведь может пострадать ваша репутация... а вы ей дорожите. И вы можете начать меня избегать, чтобы не ходили слухи. Недолго сидели молча. Алина застыла, немного втянув голову в плечи, будто боялась, что ее слова каким-то образом заставят Даню на нее разозлиться; что до него самого, то он упорно боролся с желанием взять телефон, набрать номер, который так и не стер из памяти телефона, и долго, со вкусом материться в трубку. - Я очень рад, что Этери за меня решила, что я буду делать и чувствовать, - наконец сказал он, отгоняя от себя этот соблазнительный порыв, - но... почему ты мне не сказала? - А зачем? Что бы вы сделали, если узнали? Даня уставился на нее, не находя ответа. Конечно, курсирующие вокруг их отношений сплетни несколько лет подряд сводили их друг с другом, но он, привыкнув не воспринимать их всерьез, не мог даже задуматься, что у Алины может быть на этот счет другое мнение - и сейчас при попытке представить, как она признается ему в своих чувствах, он не мог вообразить ничего, только сплошную страшную черноту. - Не знаю, - наконец выговорил он, решив, что так будет честно. - Но мы бы как-нибудь это обсудили... если все так серьезно... Она продолжала смотреть на него - будто одновременно с безумной надеждой и отчаянным зовом о помощи, и он содрогнулся, поняв, когда именно впервые увидел в ее глазах похожее выражение: в межсезонье, когда она явилась в Новогорск после шоу, высказав желание бороться и побеждать тогда, когда от нее никто уже этого не ждал. - Ты поэтому осталась? - спросил Даня, движимый стремлением резать уже с концами, прямо по живому. - Поэтому не ушла? Ее ответ был ровным, почти что безразличным - она явно проговаривала его про себя, и не раз, пока моталась по больницам, пока пожинала на себе, своем искореженном теле и сердце плоды его ошибок: - Не хотела, чтобы вы меня забывали. Вы всегда хорошо ко мне относились... Капкан захлопнулся. Даня готов был поспорить, что слышит лязг впившихся в него со всех стороны ржавых железных скоб. - ...и я подумала, что смогу еще что-то выиграть. Чтобы оказаться... вроде... этого достойной. Свет в гостиной они так и не включили, и стало совсем темно, так что Даня с трудом угадывал очертания лица Алины, выражение ее нездорово блестящих глаз. Темнота окружила их со всех сторон, безжалостно сковав по рукам и ногам, и они сидели неподвижно, точно каждый опасался нарушить какое-то хрупкое, неверное равновесие. - Уйдешь завтра? - осведомился Даня, зная ответ - вернее, как показали следующие мгновения, думая, что он его знает. - Вы хотите, чтобы я ушла? Он не раздумывал. - Нет. Не хочу. - Тогда я не уйду, - ответила Алина, поднимаясь. - Мне незачем. Я все равно не смогу от этого уйти. И снова отрезала себя от него захлопнувшейся дверью комнаты. Если у Дани и было секундное желание удержать ее, неизвестно зачем, то оно отступило тут же, смятое невидимой силой, пригвоздившей его к постели. "Я ничего не могу сделать. Я и так сделал худшее из всего". *** Звонок Этери застал его врасплох, в лобби-баре загребского отеля, где они с Дудаковым, спровадив Сашу с Аней по номерам, от души обмывали заработанные ими медали. Из-за стойки негромко играл приятный слуху блюз, нашедшееся на кранах чешское пиво мягко растекалось по жилам, сочные куски стейка просто-таки таяли во рту - словом, все располагало к тому, чтобы Даня чувствовал себя чудесно, и он не подозревал, какой хлипкой, оказывается, будет минута этого расслабленного спокойствия. В общем-то, увидев на экране номер Этери, он уже напрягся, предчувствуя, что это неспроста, а когда она объяснила ему, в чем дело - его буквально бросило в холодный пот. - Она не хочет больше тренироваться. Собирается звонить родителям и возвращаться домой. Даня сдавил телефон в пальцах так сильно, что корпус не треснул только чудом. - Нет, - слабо вырвалось у него. - Только не это. Нас же сожрут заживо. - А я о чем? Я не знаю, как ее убедить, - утомленно вздохнула его собеседница. - Попробуй ты. Меня она не слушает. - Ладно, - пробормотал он, принимаясь вылезать из-за стола; понимающе глянув ему в лицо, Дудаков молча протянул ему зажигалку и сигаретную пачку. - Ладно, сейчас я ей позвоню... Вообще Даня курил, что называется, за компанию, но иногда, особенно после выпитого, на него накатывало желание сделать затяжку-другую; в тот момент, стоя на пустынном, обдуваемом всеми ветрами крыльце отеля, тупо пялясь в собственное мутное отражение в дверях и слушая невыносимо долгие гудки, он сам не заметил, как прикончил одну сигарету и потянул из пачки следующую. Алина долго не отвечала, хотя он почему-то был уверен, что она слышит звонок и видит, кто именно пытается до нее достучаться; он бы дозванивался и второй, и десятый раз, если бы это было нужно, но в конце концов она взяла трубку, и у Дани упало сердце, когда он услышал сдавленные рыдания. - Что вам... что вы хотели... - Алин, что случилось? - спросил он, жалея, что не включил видео и не может увидеть ее лицо, посмотреть в глаза. - Что там у вас происходит? - Н-ничего, - она до того не справлялась с собой, что начала заикаться. - Я больше не могу... - Что случилось? - повторил он, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно, чтобы ничто не выдавало, как у него внутри все воет и трясется. - Что-то на тренировке? Снова нападала? - Нет... то есть да, упала... "Твою ж мать", - только и мелькнуло у него в голове. Улетая из Москвы, он мучился подозрением, что не стоит оставлять Алину одну, особенно сейчас, когда ей сложно, а он один может ее успокоить - но и представить не мог, что ему придется тушить ее очередную вспышку с расстояния в пару тысяч километров, а на кону при этом будет стоять чемпионат мира - и, чего тут говорить, репутация всего их тренерского штаба. - Это же не повод все бросить, - проговорил Даня, затягиваясь крепким, горьковатым дымом. - Тебе просто нужно собраться, вот и... - Я не могу! - вдруг вскрикнула она до того пронзительно, что у него зазвенело в ухе. - Не слышите, что ли? Не могу! Мне больно, больно каждый раз, у меня ничего не получается, я только позорюсь! - Алин, больно всем, я тебе это уже говорил. А сделать то, что можешь сделать ты, все не могут. - Что? Что я могу? - спросила она, всхлипывая. - Будет как в Милане, только хуже... - Не будет. Ты можешь выиграть этот чемпионат. Я знаю, что ты на это способна. - Откуда вам знать... - Я же твой тренер, - сказал Даня с деланым возмущением, даже позволил себе чуть улыбнуться, хоть и знал, что она этого не увидит. - Конечно, я знаю. Она примолкла, и в этом ему увиделся хороший знак. Она привыкла ему доверять, о чем он хорошо знал - привыкла, что он знает ее возможности лучше, чем она сама, привыкла к нему прислушиваться, пусть чертов пубертат и пробудил в ней местами откровенно дурацкие порывы взбрыкнуть, заупрямиться или испугаться. Этери это бесило, да и Даня раздражался не меньше, но заставлял себя быть терпеливым даже в самые напряженные минуты - получалось, конечно, не всегда, но к концу сезона его стойкости мог бы позавидовать какой-нибудь буддистский монах. - Вы просто думаете обо мне лучше, чем я есть, - пробормотала Алина смущенно, уже со своими обычными интонациями; Даня не отказал себе в том, чтобы мягко усмехнуться: - Перестань. Это ты думаешь о себе хуже, чем ты есть. А я говорю с будущей чемпионкой мира, это совершенно ясно. Она не нашлась что сказать, но ее ответное молчание было еще в чем-то подавленным. - Не плачь, Алин, - сказал Даня, с трудом переводя дух, понимая, что на этот раз неприятностей удалось избежать. - Скоро я вернусь... все будет хорошо. - Хорошо? - переспросила она, цепляясь за его последнее слово. - Обещаете? Он не сомневался в том, что говорит - а если бы кто-то сказал ему, что стоит усомниться, Даня бы рассмеялся этому человеку в лицо. - Да, - ответил он, слепо глядя, как размывается в воздухе вылетевший из его рта клуб пара. - Да, обещаю.