Отвори мне дверь

- Теперь мне много чего стало ясно. Они стояли друг против друга на кухне, под ярким, почти больничным светом потолочной лампы. Было до странного холодно, несмотря на закрытое окно и жарящую батарею; даже поминутно повисающая тишина ощущалась как что-то студеное и вязкое. - Что? - спросила Алина и, мимолетно глянув на Даню, тут же спрятала глаза. Он решительно подступился к ней, сокращая расстояние, проламывая любые возможные границы; она недоверчиво прянула назад, но в миниатюрной кухне отступать было особо некуда. Очутившись в углу между стеной и холодильником, Алина никак не противилась тому, что Даня решил обнять ее, только вздрогнула всем телом, когда его руки легли ей на талию. - Я все видел, - вкрадчиво произнес он; она по-прежнему избегала на него смотреть, и эта нелепая уклончивость начала неуловимо его злить. - Иногда ты как будто выглядела зажатой... ни с чего. Стеснялась, что я тебя трогаю? Или... наоборот, тебе нравилось? Она не ответила, только покраснела так густо, будто вся кровь из ее тела бросилась ей в лицо. - Нравилось, - подытожил Даня, привлекая ее к себе. - А так? Ее попытку спрятать лицо у него в плече он решительно пресек - мягко взял двумя пальцами за подбородок, чуть повернул ее голову, и она решилась поднять на него широко распахнутые, лихорадочно блестящие глаза. Красивая все-таки. Даже сейчас, после всего, что случилось с ней - красивая. Повзрослела, даже подросла на пару сантиметров, да и вес немного набрала, хоть и продолжает иногда есть через силу - чуть заметно, но так соблазнительно округлилась в нужных местах... кем надо было быть, чтобы отказаться? - Стыдиться было нечего, - сказал Даня очень спокойно, склоняясь к ее лицу, чувствуя ее мелкое и трепещущее дыхание. - Зря ты боялась, что я узнаю. - Зря?.. Объяснять было долго и не нужно, легче и куда приятнее показать наглядно. Жадно смяв ее губы в поцелуе, Даня почувствовал в первую секунду, будто держит в руках статую: Алина закаменела, потрясенная, даже ответить смогла не сразу, но все-таки ответила, скомкано и неумело, тихо всхлипнула и содрогнулась, когда он пустил в ход язык, и судорожным, неловким движением погладила его по щеке маленькой теплой ладонью. Смешная... - Эй, тише, тише, - Даня не стал расстегивать на ней толстовку, просто проник под нее руками, и нетерпеливые прикосновения заставили Алину забеспокоиться - ее передернуло, она как будто попыталась вывернуться, уйти от его касаний, и ему, не желающему ее отпускать, пришлось обнять ее немного крепче. - Чего это ты? Теперь она уже не краснела, а была бледна; задыхаясь, что-то забормотала, но Даня скептически качнул головой: - Только не говори, что не хотела этого. И никогда не представляла, как это может быть. М? - Нет, я... представляла, но... - Тогда в чем проблема? - он оставил еще поцелуй на ее шее, коснулся нежной мочки уха, отчего по ее телу вновь пробежала дрожь. - Ты же знала, я этого захочу... и хочешь сама, я же вижу. - Видите?.. - Конечно. Я тебя знаю... знаю, ты тоже хочешь... Она больше не возражала, не уворачивалась, - наоборот, неуклюже подалась Дане навстречу, позволяя раздевать себя, целовать, касаться везде, и там, где, как он был уверен, ее еще никто не трогал, кроме нее самой. До кровати он дотерпел с трудом; оказавшись под ним, она послушно развела колени и замерла, отвернув голову и глядя куда-то в сторону, будто на нее так кстати напал приступ отрешенной задумчивости. Уязвленный таким невниманием, Даня взял ее за плечи, чтобы приподнять от постели, и понял, что она не откликается, не дышит, лежит в его руках, как кукла, безжизненно запрокинув голову. Рядом с ним была не Алина, а ее труп. Даня хотел заорать от ужаса, но вместо этого проснулся - вскочил, сбрасывая одеяло, царапая ногтями грудь и шею, будто отбивался от чего-то, что пыталось его задушить. Первым его порывом было оглядеть свою постель; наверное, никогда еще в жизни он так не радовался тому, что она пуста. "Просто сон. Я не тронул ее. Не тронул". Он повторял это про себя, пока не выпутался окончательно из продолжавших бродить в голове остатков сброшенного кошмара. Потом, чтобы действовать наверняка, зашел в ванную, выкрутил холодную воду на максимум и без колебаний подставил голову под гудящую струю. Помогло. "Я ее не тронул. И не трону. Все в порядке". Спать больше не хотелось, да он и не рискнул бы пробовать, пока оставалось хоть мелкое опасение, что сон может вернуться. Пришлось начать утро субботы раньше, чем Даня планировал: привычно заварить кофе, поставить тостер, в ожидании завтрака сесть за стол с телефоном в руках... главным было не думать, что в кошмаре была та же самая кухня, тот же самый стол, тот же самый, мать его, холодильник. Вообще все то же самое. Только Даня какой-то другой. Или тоже тот? В горле опухло что-то тошнотворное и комковатое, своим сладким вяжущим привкусом заглушившее даже кофе. Раньше Даня не задумывался, каким на вкус будет отвращение к себе самому - но теперь, пожалуй, знал наверняка. "С меня бы сталось. Точно сталось бы. Чем это отличается от того, что я уже сделал?" >>> Даня 9.37 как перестать считать себя мудаком? Ника 9.39 Какие ох... вопросы с утра пораньше Ника 9.40 Пятница не задалась? Даня 9.41 Моя жизнь не задалась Ника 9.42 Ой да иди ты Ника 9.44 Напейся рома до положения риз и шлифани шотами с абсентом. Наутро вообще никем себя считать не будешь Даня 9.45 Это я и сам мог придумать Ника 9.46 Чего ещё ты от меня хочешь в девять утра? Я ещё не ложилась Ника 9.48 Как она? Даня 9.49 Ей лучше Даня 9.49 Наверное Даня 9.50 А я в жопе Ника 9.51 Ничего нового Не забудь про кайпиринью :) <<< - Рано так, - он не заметил, как из комнаты вышла давящая зевок Алина, и от звука ее голоса чуть не подпрыгнул. - А вы уже встали... снова что-то снилось? - Угу, - буркнул он, поспешно утыкаясь в телефон. Только бы она не догадалась даже мимолетно, какие сцены преследовали его во сне - наверное, после этого он не смог бы не то что заговорить с ней, а даже находиться с ней на одной планете. - Опять травма? - спросила Алина без единой нотки подозрения; он чуял, что она глядит на него с сочувствием, с острой болезненной нежностью - и этот взгляд убивал его, тонкими полосками сдирал с него кожу. - Нет, - ответил он сдавленно, вспомнив, что надо что-то ответить. "Намного хуже". Позавтракали вдвоем. После тостов и кофе Дане стало чуть лучше - возможно, и присутствие Алины, безмятежной, даже веселой, сыграло в этом не последнюю роль. "Этого никогда не случится. Просто у кого-то больное воображение" - Погода классная сегодня, - проговорила Алина, выглядывая за окно; пояснений не требовалось, разлившийся в воздухе солнечный свет говорил и сам за себя. Даня кивнул, хватаясь за возможность отвлечься от мрачных мыслей, которые обступали его, норовя снова накинуть на шею невидимую петлю: - Да, тепло стало. Пойдем погуляем? Он сам не знал, почему предложил: они не выходили вместе, до недавних пор он вообще не думал, что она согласится провести больше обычного времени в его обществе, но теперь, наверное, что-то могло измениться. По крайней мере, ему так казалось. Алина выглядела смущенной - вернула взгляд к Дане с явным усилием, будто боялась сделать лишнее движение. - Давайте. Я буду ра... то есть... подождите, я быстренько соберусь, ладно? - Ладно, - кивнул он и, памятуя, сколько в ее понимании значит "быстренько", с чистой совестью включил свежий пятидесятиминутный обзор Баженова. *** В парке было многолюдно - Даня и Алина оказались не единственными, кого яркое солнце и скакнувший вверх столбец термометра заставили выбраться на свежий воздух. Узкие, извилистые аллеи были заполнены жизнерадостными компаниями, парочками, целыми семьями, а заодно и торговцами всякой мелочью вроде йо-йо и мыльных пузырей; последними, к слову, обзавелась и Алина, принявшись выдувать их прямо на ходу. - Все хотела спросить, - сказала она, проследив за тем, как взмывает в воздух самый крупный, переливающийся на свету всеми оттенками розового, - куда вы все время уходите? Просто гуляете? Обращение на "вы" с каждым днем казалось Дане все более и более диким, но пока он не заводил разговора об этом, чувствуя, что этот маленький, но очень важный барьер Алине для чего-то необходим. - Не совсем, - ответил он немного стесненно. - Подвизаюсь на местном катке... с детьми... Последнее слово он выговорил едва ли не с опаской, решив, что у Алины будут все основания осудить его: их совместный печальный жизненный опыт весьма к этому располагал, но она, на удивление, отнеслась ко всему спокойно, даже немного оживилась: - Ого! И много народу в группе? - Да так... десять, примерно. Плюс-минус... - Круто, - сказала она, кажется, без тени иронии. - И что, узнали вас? Даня покачал головой: - Нет. Только одна женщина... но ее, если честно, это не особенно впечатлило. - Все вас забыли? - А что, кто-то помнил? - фыркнул он. - "Помощник Тутберидзе", "Хореограф Загитовой"... можно подумать, я сам по себе кого-то сильно интересовал. Алина хотела что-то ответить, но осеклась, и на лицо ее набежала тень: мимо них пробежали, двое девчонок лет десяти, одна из которых вела на поводке щенка акита-ину - тот, взвизгивая, пытался поймать пастью плывущие в воздухе пузыри, подпрыгивал и высовывал язык, но никак не мог достать хотя бы один, а девочки, заливаясь смехом, снимали это все на телефон. Алина не могла не заметить их, и взгляд ее словно помутнел от тоски, нижняя губа коротко вздрогнула, плечи опустились, будто лег на них невидимый мертвый груз. - Скучаешь по Масе? - Даня хотел подойти к ней, если не обнять, то хотя бы положить на плечо руку, но в голове его пронеслась обжигающей вспышкой сцена, увиденная им во сне - и он не решился. - Я думаю, с ней все хорошо... - Надеюсь, - Алина тяжело вздохнула. - Если бы не она... не знаю, что бы я делала. Я думала, она мой лучший друг... "Просто единственное существо, которое любило ее, не требуя ничего взамен". - Уверен, твои родители за ней присматривают. В конце концов, - Даня, как бывало с ним часто, совсем не был уверен в том, что говорит, но изо всех сил старался этого не показывать, - это не обычная собака... Зря он упомянул ее родителей: Алина потускнела еще больше, насупилась, и Даня заметался взглядом по сторонам в поисках того, что могло бы ее отвлечь. По счастью, рядом обнаружился ларек с поп-корном и сахарной ватой; как раз в этот момент стоящему у прилавка пацану вручали целое облако, намотанное на палочку, и Даня, легко подтолкнув Алину в бок, указал ей на него: - Хочешь такую? Она встрепенулась, глаза ее блеснули восторженно и жадно, но, когда она ответила, в голосе ее звучала нерешительность: - Я одна такую не съем... - Пополам? Обрадованная, Алина кивнула, и Даня принялся рыскать по карманам в поисках бумажника. Через несколько минут они стали счастливыми обладателями заветной порции; тут же рядом освободилась и скамейка, на которую они плюхнулись, по очереди отщипывая от сахарной ваты по куску. - Очень вкусно, - с набитым ртом проговорила Алина, порываясь облизать свои пальцы. - Я сто лет ее не ела... - И я, - признался Даня, пытаясь стереть со щеки налипший кусок липкой, сладкой массы. Алина, глядя на него, рассмеялась звонко и беззаботно, почти как раньше, и он в ответ улыбнулся, поражаясь про себя, как вышло так, что они будто не думают о ее недавнем признании, что оно не протянулось между ними напряженной, режущей струной, что их жизнь после него не стала окончательно невыносимой - а, напротив, проникли в нее нотки какого-то облегченного, ничем не омраченного спокойствия. - Знаешь, - начал он, сам не зная точно, что хочет сказать, но в этот момент до него донесся жизнерадостный окрик: - Эй, москвичи! Даня обернулся. К ним размашистым шагом приближалась Лена в компании Виктора и двух пацанов - по виду младших школьников и, судя по всему, погодок. Поспешно пережевывая и проглатывая очередной кусок ваты, Даня поднялся им навстречу, его примеру последовала и Алина, спросила только: - Кто это? - Знакомые, - пожал плечами Даня. - Они меня один раз здорово выручили... Подробности пришлось оставить на потом: начались знакомства, обмены рукопожатиями, обычные вопросы "как дела" и "что нового". - Выбрались, я вижу, - сказала Лена, обращаясь к опустившей глаза Алине; как с ней часто бывало, в обществе незнакомых людей ее одолела застенчивость, и она стояла молча, чуть не прячась Дане за плечо, - нравится у нас? - Да, - тихо ответила Алина, на что Лена заметила с усмешкой: - Все лучше, чем в Москве, ну! Я там два года прожила, чуть с ума не сошла - шум, дым, люди что кильки в банке... Даня не стал скрывать своего удивления: - Ты жила в Москве? - Да было дело, - Лена разве что не отмахнулась. - Давно еще... потом вернулась. Ну ее, эту вашу столицу. Здесь лучше. - Согласна, - поддакнула Алина, немного смелея, и Лена послала ей лучезарную улыбку: - Вот! О чем и речь. Давно уже гуляете? - Да где-то час, - ответил Даня, мысленно прикинув, сколько прошло времени с тех пор, как они вышли из дома. - Может, больше. - Мы тоже! Не хотите пообедать пойти? Тут кафешка есть, с террасой. Лагман там - обожраться! Нигде такой больше не подают. И пиво хорошее, местное... Даня и Алина переглянулись. Он видел, как неуверенность в ее взгляде понемногу вытесняется твердой, упрямой решимостью - можно было подумать, что ее вызвали на лед на чемпионате мира, а не пригласили устроить дружеские посиделки. - Давайте, - наконец сказала она, и Даня поддержал ее коротким кивком. *** Пиво действительно было сварено от души, а еще его оказалось чуть больше, чем Даня изначально планировал - по крайней мере, это объясняло, почему после обеда вся их компания решила не расходиться и в итоге ближе к ночи очутилась дома у их с Алиной новых знакомых. В кухне они уместились с трудом; стол был уставлен коробками с заказанной пиццей и роллами, и тут же возвышались бутылки: одна с ромом (для мужчин) и другая с мартини (для прекрасных дам). В какой-то момент Виктор достал гитару, и Даня, на которого напало блаженное пьяное благодушие, понял, что вечер обещает быть томным. - Только не блатняк, - хихикнула Лена, подливая еще себе и Алине, - не пугай людей. Даня хотел спросить, чего он должен испугаться, но тут Виктор закатал рукава рубашки, и стало видно, что руки его покрыты синеватыми пятнами татуировок - явно самопальных, сделанных "на коленке" и от того имеющих вид красноречивый и угрожающий; наверное, испытанные Даней эмоции слишком отчетливо отразились на его лице, потому что Лена начала хохотать уже неприкрыто: - Я же говорила! Ты его напугал! Виктор не казался задетым - наоборот, взглянул на Даню и засмеялся тоже: - Да ты чего? Не ссы, не убью. - Да нет, - даже осознавая, что выставляет себя в дурацком свете, Даня все равно не мог справиться со своим капитально неделикатным любопытством, - а это... откуда? Виктор бегло осмотрел свои "украшательства" и, пожимая плечами, заговорил без всякого сожаления и даже с оттенком ностальгии: - Да по молодости. Дурной был... решили с парнями табачный ларек обнести. Запалились, конечно. Уехал на полтора года. Даня только промычал что-то неразборчивое, не зная, что еще на это сказать, а вот Алина проявила к сказанному больше интереса. - И как там было? - произнесла она с еле уловимым напряжением. - Каково было... уйти оттуда? Вопрос был, судя по реакции, не в бровь, а в глаз; Виктор долго и внимательно изучал Алину взглядом, прежде чем неторопливо, вдумчиво ответить: - Сложно, на самом деле. Как-то эта херня тебя засасывает... вышел, вроде радоваться должен, а понимаешь: хочу назад. Я видел людей, у которых ходок семь, восемь, десять... они жить-то нормально не могут, только откинутся и сразу обратно. К своим авторитетам, понятиям... Но меня как-то уберегло. Работать начал, Ленку вот встретил. Нашел, за что уцепиться, в общем. А то бы может и не было меня тут сейчас... Алина слушала его, как догадывался Даня, с большим пониманием; он и сам понял внезапно, что пугался зря, ведь они с Виктором были в некотором роде товарищами по несчастью, но развить про себя эту мысль ему не дал завибрировавший в его кармане телефон. Он только понял, что номер московский, что номер принадлежит маме - и его как будто вырвало из реальности, отрезало от нее мутной ядовитой пеленой. Он пошатнулся на стуле; в висках у него застучало, в груди холодно сдавило, мешая делать вдохи и выдохи, рука, сжавшая телефон, крупно и дергано сотряслась. Кто-то окликнул его - Алина, наверное, он слышал с трудом. Потом Лена, вроде бы, спросила, кто ему звонит, и Алина, тоже узнавшая номер, ответила: "Это его мама". - Даня! Дань, блин! Перед глазами все побледнело и расплылось. Телефон продолжал звонить, и Даня смотрел на светящийся экран, все равно что мышь на удава; глупо, по-настоящему глупо с его стороны было надеяться, что Аня не сдаст его новый номер, но к этому звонку, к возможному разговору он был отчаянно не готов - и только то, что тело перестало слушаться его, не дало ему сбежать, спрятаться, погребенному под валом безотчетного, неконтролируемого страха, в котором растворились любые мысли, любые возможные доводы и аргументы. Он плавал в этом страхе, будучи не в состоянии вынырнуть на воздух, запертый в этой холодной толще, не могущий даже вздохнуть; в легких начало жечь, будто перекипали там последние остатки кислорода, но Даня, потерянный, беспомощный, только беззвучно раскрыл рот - а вдохнуть смог лишь тогда, когда звонок прервался и экран телефона погас. - Даниил Маркович?.. Лицо Алины было почти серым; впервые она увидела вблизи, как его кроет паникой, и это малоаппетитное зрелище, должно быть, многое в ней перетряхнуло. Дане достаточно было взглянуть на нее, чтобы на смену страху пришел столь же всепоглощающий, мучительный стыд: не хватало только испортить ей вечер, особенно сейчас, когда она только начала оживать... - Пойду на балкон, - севшим голосом проговорил Даня, поднимаясь. - Перекурю... Сигарет у него с собой не было, да и курить, откровенно говоря, ему не хотелось - просто это был первый предлог, пришедший ему на ум. Телефон он прихватил с собой, и это было ошибкой - нет, тот больше не звонил, но это не мешало Дане бороться с мыслью, что он должен, обязан позвонить сам. Сказать ему нечего, все, что он может - просить прощения, но для него это не в новинку: не впервые он оказывается неблагодарным, трусливым дерьмом, не оправдавшим даже малой части вложенных в него усилий. Если бы мама на него злилась, не хотела видеть его, он был бы, наверное, даже этому рад; но он прекрасно знал, что она расстроена, что он услышит от нее не упреки, а слезы и просьбы вернуться, и от осознания, что он ничем не заслужил такого отношения, ему как никогда хотелось просто исчезнуть, удалить себя нахрен из жизни. Или, по крайней мере, просто с силой ударится лбом о стену. - Эй, чувак. Лена каким-то образом умудрилась бесшумно оказаться за его спиной; Даню она оглядела встревоженно и остановилась взглядом на телефоне в его руке. - Лучше не надо, - негромко заметила она. - Только хуже будет. - Откуда ты знаешь? - угрюмо буркнул он, стараясь перестать злиться на себя и терпя в этом полную неудачу. - Если тебя так от одного звонка колотит, разговор точно не вывезешь, - ответила Лена со вздохом. - Ты мне поверь. Плавали, знаем... - В каком смысле? Вместо ответа она отступила на шаг, чтобы оказаться на свету, льющемся из гостиной через окно, и, расстегнув рукав блузки, задрала ее до самого предплечья. Даня не понял поначалу, что не так, но стоило ему приглядеться - и его собственный голос застрял у него в горле. Вся рука Лены оказалась исполосована шрамами, будто рвал ее какой-то кровожадный зверь: бледными, розоватыми, прямыми и идущими наискось, глубокими и не очень, протянувшимися от запястья до локтя и короткими, чуть заметными, больше напоминающими следы от уколов. Взгляд Дани Лена выдержала стоически и дала ему насмотреться вдоволь, прежде чем пояснить, опуская рукав обратно: - На ногах тоже есть. Штаны, извини, снимать не буду. - Что это? - спросил он, с трудом беря себя в руки. - Кто это сделал? Она ответила все с тем же непреходящим спокойствием: - Я сама. Ее слова отказались уложиться у Дани в голове. - Ты?! - Да, я, - повторила Лена, отворачиваясь; во взгляде ее заблестела боль тяжело, хронически больного человека. - Такое случается, когда очень любишь свою мать, и она тебя тоже любит, но тебе всегда чего-то не хватает, чтобы оказаться достаточно хорошей для ее любви. Это было невозможно. Какая-то часть Дани напрочь отказывалась верить в то, что он слышал - но он слышал, и от этого ему было никуда не деться. - И ты делаешь все, чтобы ее не расстраивать, - продолжала Лена, будто забыв на минуту о его присутствии, - не общаешься с подругами, которые ей не нравятся, посылаешь парней, которых она в чем-то подозревает, заканчиваешь музыкалку, потому что она уверена, что без умения играть на фортепиано ты пропадешь... и не можешь понять, почему тебе так плохо. Мама же хочет всего самого лучшего! Она точно знает, как тебе будет хорошо. Думаешь, дело в тебе, что ты просто неблагодарна, не заслужила... ну и вот, - она легко встряхнула изрезанной рукой, - попытка привести реальность в порядок. Даня хотел сказать, что это совсем другое, ведь у него и мысли никогда не возникало себя резать, но вспомнил, как приходил каждый день в "Москвич", зная, что к концу тренировки будет еле ползать от боли в покалеченной ноге, как прыгал и прыгал, сцепив зубы, падая раз за разом - и промолчал. - Сейчас мы с ней общаемся только по праздникам, - добавила Лена с кривой усмешкой, - у меня Витек, дети... и все равно иногда сижу и думаю, что я их недостойна. Что украла их любовь у кого-то, кто заслуживал ее больше, чем я. Он не мог не подумать в этот момент об Алине - и понял наконец-то, чего боялся, о чем не мог перестать подспудно думать на протяжении всех дней, прошедших с момента ее признания. "В этом все дело. Это должен был быть кто-то другой. Точно не я". - Пойдем дальше ром жрать, а? - предложила Лена, тряхнув головой, отгоняя от себя одолевшую ее горькую апатию. - Там и Алина волнуется... кстати, а почему ты к ней на "ты", а она на "вы"? Мы думали, вы родственники или там... или у вас типа ролевые игры? - Долго рассказывать, - ответил Даня; измочаленный совершенно, он не в состоянии был бы сейчас распутывать всю историю с начала и до конца, и Лена, к счастью, не стала настаивать. Они вернулись на кухню, и Даня, поймав обеспокоенный взгляд Алины, ободряюще ей кивнул: мол, мне стало лучше, можешь не париться. Поверила она ему или нет, он не знал, но, когда он оказался рядом, коротко и умиротворяюще погладила по плечу - может быть, думала, что он не заметит, как перед этим она быстро поцеловала кончики своих пальцев.