Отвори мне дверь

Проснувшись, Даня не сразу понял, что его разбудило. В голове царила каша, пересохло не только горло, но и язык, и, судя по ощущениям, даже зубы; смутно вспомнив, что догадался с ночи оставить рядом с собой воду, Даня, не открывая глаз, свесил руку с кровати и попытался нашарить так необходимую ему чашку, но тут услышал сдавленные тошнотворные звуки, доносящиеся из ванной - и, забывая про собственное неважное состояние, подскочил, как ошпаренный. - Алина! Она стояла на коленях возле унитаза и, давясь булькающим, надрывным кашлем, ожесточенно запихивала себе два пальца в рот. Появление Дани стало для нее неожиданностью: она глухо вскрикнула, затравленно повернула к нему покрасневшее искаженное лицо. - Какого... - он подошел к ней, наклонился, осторожно накрыл ладонями ее дрожащие плечи; запоздало к нему пришла мысль, что перед всем этим, возможно, стоило надеть хотя бы штаны. - Тебе плохо или... Уточнения оказались излишними. Алина сделала попытку отвернуться, сбросить его руки, продолжить свое устрашающее и неблагодарное дело, но в этот раз Даня оказался настойчивее. Ему удалось каким-то чудом поднять ее, удержать, хотя у нее подкашивались ноги, она порывалась разразиться рыданиями и спрятать лицо в ладонях. - Я не могу... не могу... - Пойдем, - выводя, почти вытаскивая ее из ванной, Даня старался говорить мягко и успокаивающе, и она, что удивительно, прислушалась к нему. - Тебе надо воздухом подышать... пошли подышим, ну... Балконную дверь он открыл почти что с ноги и сразу в полной мере ощутил на себе всю прохладу весеннего утра. Стоило вернуться в комнату и разыскать что-нибудь из одежды, хотя бы для того, чтобы не щеголять перед Алиной в одних трусах, но оставить ее сейчас даже на секунду было невозможно - она не отпускала его, цеплялась крепко, почти до боли, и он не мог, не в состоянии был ее от себя отстранить. - Глубже дыши, - сказал он, и Алина принялась делать один шумный вдох за другим. Нездоровый, истеричный румянец понемногу исчезал с ее лба и щек; высохли слезы, взгляд приобрел осмысленность, и она пролепетала совсем тихо, явно себя стыдясь: - Я вчера столько съела... - Это нормально, - заверил ее Даня, - я тоже обожрался, как слон. Тебе как, лучше? - Да, просто... взвешивание приснилось... Над балконом гулял ветер, принося с собой запах оттаявшей земли, сырости и чего-то еще, зыбкого, еле уловимого, что нельзя описать словами, но можно почуять, вдохнуть полной грудью, впитать в одну секунду всем своим существом и понять - зима наконец-то ушла. В воздухе носились лишь последние ее отголоски, и от них было неожиданно просто укрыться: простым, машинальным жестом Даня привлек Алину ближе, и она прижалась к нему, уткнулась ему в грудь носом, теплая и доверчивая, а он не ощутил от этого никакой неловкости, в его перепутанные, мутноватые мысли не ворвалось ни одного грозного предостережения. - Ну все, все, - пробормотал он, касаясь ее волос, - никто тебя взвешивать не собирается. Все. Все хорошо. - Угу, - приглушенно откликнулась Алина и на секунду как будто обмякла или лишилась сознания - Даня успел испугаться, что она сейчас упадет, но она неожиданно отстранилась, отступила на полшага, уставилась на него с непритворным испугом. - Вы же замерзнете! "Да какого черта "вы", - в который раз подумал он, пока искал домашнюю одежду в куче, что небрежно свалил на комоде, - после такого вообще пора жениться". Алина налила ему полную чашку чая, и он принялся пить его, не разбавляя, большими глотками. Со своей стороны он предложил ей печенье - она поколебалась, но все-таки взяла одно, опасливо откусила с самого края. - Вроде лучше, - проговорила она, - это был просто приступ... Даня вспомнил свой вчерашний разговор с Леной, и то, что ему пришлось услышать, не замедлило отозваться в груди мерзкой ноющей болью. "Так просто это дерьмо не выгрести. Интересно, получится ли хоть когда-нибудь?". Оставалось надеяться, что хотя бы в отношении Алины ответ на этот вопрос получится положительным. - Наверное, - она как почувствовала, что о ней думают, и решила напомнить о своем присутствии, - мне нужно сказать спасибо... Можно было решить, что она шутит или издевается - и тем сложнее было мириться с осознанием, что она, кажется, даже не думала делать это. - Нет, - ответил Даня глухо, - не нужно. "Пожалуйста", - едва не добавил он при этом, но умудрился вовремя опомниться - хотя ему почудилось, что Алина поняла все и так. - Ладно, - вздохнула она и потупилась, уперла неподвижный взгляд в столешницу, будто Даня ее чем-то обидел; от пережитой мгновенной близости ничего не осталось, они вновь оказались оторваны друг от друга, разделенные то ли широкой бурлящей рекой, то ли застывшим бездонным провалом, жадно глотающим любые попытки дозваться до того, кто остался на противоположном краю. Все опять приходилось начинать сначала, но сегодня как будто - Даня боялся даже думать об этом, чтобы не спугнуть, но хреново предчувствие все равно лезло в голову, просачиваясь сквозь любые мысленные запреты, - было чуть-чуть легче, чем вчера. Точно так же, как вчерашний день был чуть-чуть, но легче позавчерашнего. "Может быть..." И все-таки он не мог запретить себе об этом думать. Даже зная, что, скорее всего, совсем скоро жестоко разочаруется. - Есть планы на сегодня? - спросил Даня и, дождавшись, пока Алина качнет головой, добавил. - Может, кино посмотрим? - Кино? - она озадаченно моргнула. - Какое? - Не знаю пока, - он отпил из чашки и кашлянул, когда чай пошел не в то горло. - Какую-нибудь тупую комедию... "Евротур", например. Сто лет не пересматривал... - Я не смотрела... Даня в крайнем изумлении уставился на нее. - Не смотрела? Реально? - Не-а, - она, конечно, не поняла, что его так шокировало, а ему пришлось в очередной раз напоминать себе о разнице поколений, о которой он успел изрядно подзабыть. - Да ладно! Этот фильм - лучшее, что вообще... ладно, сейчас поставлю грузиться, а пока надо сообразить завтрак. Он поднялся было со стула, но его попытку пройти к холодильнику Алина решительно пресекла: - Я приготовлю. Идите, ставьте качаться. У Дани не было большого желания спорить, и поле боя осталось за ней. Для своего импровизированного киносеанса они натащили в постель новые порции чая, печенье, обнаружившиеся на полке конфеты и мармелад - и Даня, бросая на Алину взгляды исподтишка, отмечал не только ее реакцию на самые угарные эпизоды, но и то, как она, не задумываясь, раз за разом опускает руку в блюдо, куда они беспорядочно высыпали все свои закуски. Пожалуй, просмотры фильмов стоило сделать чем-то вроде доброй традиции. Хотя, если подумать, это и была почти что традиция. Просто немного забытая. *** - Вы меня теперь ругать будете? Даня очнулся, выпадая из сонного, отрешенного полутранса. Настроение у него весь день было ни к черту - способствовала тому и паршивая погода, и некстати разыгравшаяся боль в ноге, так еще и Алина с чего-то решила, что чудесной идеей будет запороть прокат произвольной. В итоге она откатилась с первого места на третье, и Даня немного вспылил: встречая ее со льда, наградил долгим уничтожающим взглядом, хотя, по правде сказать, уже в кике подостыл, подсчитав, что в финал гран-при она все равно пройдет - но она сама, судя по всему, не уловила перемены его настроения и всю дорогу до гостиницы сидела непривычно притихшая, чтобы наконец храбро выпалить мучивший ее вопрос. - Да... то есть, нет, - он немного растерялся, не зная, что лучше ответить. - В смысле... разберем твои ошибки, когда приедем, ладно? - Ладно, - вздохнула она и нахохлилась, обхватила себя за локти, и Даня заметил, что у нее подрагивают пальцы. Его кольнула мысль, что ей наверняка тоже нелегко смиряться с неудачей; в конце концов, не специально же она споткнулась... - В финале будет лучше, - брякнул он, не зная, как еще ее поддержать. Алина подняла на него горестно блестящие глаза. - Думаете? - Уверен. Должно быть, у него был достаточно убежденный вид, потому что она немного повеселела: по крайней мере, по ней уже было не сказать, что она стремится стать как можно меньше или вообще исчезнуть. - Где будем смотреть? - живо спросила она, когда они заходили в раскрывшиеся перед ними двери. Даня пожал плечами: - Не знаю даже... у тебя же соседка? - Ну да, Алиса... - Хреново, - он остановился у стойки ресепшен, чтобы получить из рук администратора ключи, и задумчиво почесал в затылке. - Ладно, давай у меня. Я один живу. Когда он додумался, что со стороны это все могло выглядеть как-то не очень, было уже поздно; к счастью, в его номере хоть успели прибраться, и Алина безмятежно плюхнулась на застеленную кровать, подоткнула себе под спину подушку. - Воды себе плесни, если хочешь, - о гостеприимстве Даня тоже вспомнил несколько запоздало, - я пока поищу, кто трансу писал... Нужное видео он нашел не без труда и, на ходу настраивая яркость экрана, тоже забрался на постель. Алина устроилась рядом, всем своим видом показывая, что готова слушать, склонила голову так, чтобы ей было удобнее смотреть в планшет, и при этом едва не коснулась щекой Даниного плеча. - Ну что, - начал он, отматывая видео на первое проблемное место, - посмотри, тут у тебя заход... Он объяснял момент за моментом, не улавливая того, что ее ответы становятся неразборчивыми и сонливыми, и их разговор все больше и больше приобретает очертания монолога, обращенного в никуда. Только когда на очередное его замечание, длившееся почти две минуты, не последовало вовсе никакого отклика, Даня додумался перевести на Алину взгляд - и увидел, что она дремлет, почти невесомо привалившись к нему, только иногда хмурится во сне и тихо, но отчетливо сопит. Наверное, ему стоило разозлиться. Но у него вырвался только смешок. - Да ладно. Алин, просыпайся. Никакой реакции не последовало. Когда Даня отодвинулся, Алине это оказалось только на руку - одной рукой она сгребла подушку, другой - край покрывала и, кажется, всерьез вознамерилась занять одной собой всю кровать. Это зрелище заставило его засмеяться - несмотря на всю нервозность прошедшего дурацкого дня. - Алин, ты меня выселяешь? - Ага-а-а-а, - пробормотала она, зарываясь лицом в подушку. - Хочешь, чтобы я пошел к Алисе? Она вряд ли обрадуется. А потом придет Татьяна Николаевна и сделает из меня бешбармак. - М-м-м... - Ну пожалей меня. Давай, вставай. - М-м-м... Он легко толкнул ее в плечо - раз, другой. Алина издала короткий протестующий звук и беззаботно продолжила дрыхнуть. - Ну шикарно, - буркнул Даня, понимая, что отвертеться не получится. Пришлось подхватывать ее на руки - весила она, кажется, не больше воробья, - спускаться на этаж ниже, стучать в дверь ее номера, не получать ответа и проворачивать целый акробатический трюк с поисками ключа, открыванием двери и одновременным поддерживанием Алины на весу. Она, к слову говоря, и не подумала проснуться - в общем, от сезона, проведенного Даней в танцах, неожиданно обнаружился хоть какой-то толк. Номер был пуст. Опознав нужную кровать по валяющейся возле нее сумке с вещами, Даня уложил Алину на подушку, набросил на нее край одеяла - и она, не открывая глаз, завернулась в это одеяло, как в кокон. - Спокойной ночи, - сказал он, не думая, что окажется услышанным, но Алина, каким-то образом различив, что обращаются к ней, ответила сбивчиво и непонятно: - Да что вы опять... сколько можно... снитесь... Не надо было долго размышлять, чтобы понять, что она сейчас где-то не здесь; выйдя из номера, никем не замеченный, Даня аккуратно закрыл за собой дверь и направился к лестнице. *** Жизнь как-то удивительно привычно легла в новую колею, точно только и ждала возможности сделать это. Соревновательный сезон кончился - пусть больше Даня не имел к нему никакого отношения, но продолжал по-прежнему мерить время привычной ему меркой, - дни становились все длиннее, в воздухе прорезались первые влажные, терпкие ароматы чего-то цветущего (и на это что-то у Дани внезапно началась аллергия - он без остановки шмыгал носом и проклинал все, дожидаясь, пока сезон первоцветов наконец кончится), а жить... жить неожиданно стало легче, хотя Даня предполагал поначалу, что после Алининых откровений их совместное существование окончательно превратится в обоюдную пытку. Как ни странно, все произошло прямо наоборот: Алина, точно сбросив с себя что-то, что угнетало и стесняло ее, оживала, становясь понемногу похожей на себя прежнюю, и Даня чувствовал следом за ней, как слабеет, размывается напряжение, которое сковывало его, давило, не давало поднять головы. Пережитые месяцы остались в памяти мрачным, тягостным воспоминанием, но как будто не ползли своими мерзлыми щупальцами в настоящее: Алина не напоминала больше равнодушный ко всему полутруп, и Даня мог бы вздохнуть свободно, если б не чувствовал на себе иногда ее брошенные украдкой взгляды - искрящиеся, колющие не хуже иглы и неизменно приводящие его в крайнее замешательство. Конечно, о ее чувствах они больше не разговаривали - да и что тут можно было сказать, в конце концов? Она не задавала вопросов и тем более не требовала никаких ответов, но надо было быть идиотом, чтобы не понять, что она ждет какого-то ответного хода - открыла свои карты и теперь ждет, когда это сделает он. Даня медлил, тянул время как мог, но делал это не из каких-то далекоидущих соображений, а просто, если продолжать аналогию с картами, понятия не имел, что у него на руках. Воображение продолжало исправно подбрасывать ему картины того, как он может навредить ей еще больше, просто сделав одно неверное движение, и они были до того реалистичны, что его подчас обдавало горячей волной дурноты. "Я и так засрал все, что можно. Ее здоровье, ее психику, ее будущее... теперь осталось взяться за ее... сердце, что ли? И как она сама этого не боится?". Давно сгустился вечер, и они сидели в гостиной, занятый каждый своим делом: Даня развалился на кровати, листая ленту в планшете, но думал при этом о чем угодно, только не о свежих фотографиях котиков, а Алина устроилась тут же, в кресле, негромко включив какой-то сериал и одновременно вывязывая рукав чего-то, что должно было в ближайшем будущем стать свитером. Иногда у нее что-то не получалось, и она, чертыхаясь, распутывала нить, чтобы начать заново. - Пойду чай поставлю, - объявила она, закончив наконец кусок, вызывавший у нее затруднения. - Будете? - Не-а, - отказался он. - Захвати фисташки, если не трудно. Они в ящике. - Окей, - отозвалась она и скрылась. Хлопнули дверцы кухонного шкафчика, загудел кран, чиркнула о коробок спичка - и Даня, против воли вслушиваясь во все это, подумал, когда же все эти домашние мелочи успели стать ему глубоко привычными, почти что родными. Будто они с Алиной не первый год живут душа в душу - и почему только так получилось? Может, дело в ее чувствах, которые наконец нашли хоть какой-то выход - и не перекипели же за все прошедшее время, не выродились ни в неприязнь, ни в презрение, продолжали жить, пока Даня одуревал от свалившейся ему на голову славы, пока пускался вразнос, как и положено главному везунчику этого мира, пока все сильнее надувался от гордости за то, в каком масштабном деле принимает участие, за то, как его наконец-то оценили согласно его талантам. Пока он мажорствовал, спускал кучу денег на всякий хлам, квасил, раздавал интервью, упивался блеском медалей и, ослепленный им, не видел, что гробит тех, кто безоглядно доверяет ему - она, получается, продолжала любить его все это время. Значит, оставалось в нем что-то, что, по ее мнению, еще можно было любить? На сердце у него что-то захолонуло. Он резко сел на постели, решив в первую секунду, что его опять накрыло паничкой - но нет, это было другое, как будто внутри сорвалось и лопнуло что-то, какая-то болезненная опухоль, расползшийся по сердцу нарыв. Даня не успел даже подумать, что надо скрыть это все от Алины - она уже вернулась в комнату, неся в руке наполненное фисташками блюдце, и, конечно, в первую же секунду все поняла по его лицу. - Что с вами? Опять плохо? Даня мотнул головой. Плохо ему действительно не было - по крайней мере, не больше, чем человеку, которому вправили на место вывернутый, раздерганный сустав. - Тогда чт... - Алина не договорила, блюдце вылетело из ее руки, и все его содержимое рассыпалось по полу, но никому не оказалось до этого дела. Протянув к ней обе руки, Даня притянул ее к себе; она оказалась рядом с ним, очень близко, и он зарыдал ей в плечо, глухо и обессиленно, как не рыдал, наверное, уже с десяток лет. - Если бы... если бы не ты, - слова колотились в груди, с трудом прорываясь наружу, - я бы там сдох... Он все еще слабо осознавал, что выглядит позорно и жалко - взрослый мужик в слезах и соплях, ни с чего распустивший нюни, тряпка, ничтожество... но что-то сделать с этим было невозможно - его тело как будто перестало ему принадлежать, он не мог заставить себя заткнуться, не мог вообще ничего делать, только сидеть как сидел и сотрясаться всем телом, слушая как со стороны свои всхлипы, иногда переходящие в сдавленный, гортанный крик. - Это срыв, - услышал он над своим ухом очень спокойный, ровный голос Алины, и понял, что она обнимает его, гладит по голове и осторожно подталкивает, чтобы он прилег. - У меня такое было. Тише, тише... вам лекарство нужно... Потерявший всякую волю, он позволил себя уложить; перед глазами все темнело и плыло, но он различил, что Алина исчезает ненадолго, чтобы принести из своей комнаты таблетку, а из кухни - стакан воды. - Это снотворное, - пояснила она, хотя этого не требовалось: Дане было на редкость, опустошительно все равно. - Вам поспать надо... Таблетку он проглотил и на Алину уставился осоловело и бессмысленно. В глаза как будто засыпали песку, из тела вытащили все мышцы, а мозг просто удалили из черепа, ничего вместо него не оставив. Рыдать, правда, больше не хотелось. Не хотелось вообще ничего. - Мне уйти? - спросила Алина в явной нерешительности. - Или остаться? Даня хотел что-то сказать, но решил, что это слишком затратно. Ее рука была совсем рядом с его собственной, и он некрепко сжал ее пальцы - это не было даже безмолвной просьбой или вопросом, просто очень усталой констатацией того, что уже невозможно было отрицать или пытаться чем-то подменить. Как она ложится рядом, Даня уже не ощущал - его начало неотвратимо затягивать в сон, как в трясину, и он провалился туда почти моментально, вообще не различив момента, где кончилась действительность и началась навеянная лекарством пустота, лишенная любых видений и звуков. Только под утро он проснулся, как с тяжелого похмелья, с невыносимо гудящей головой - и чуть не спятил, когда понял, что лежит не один, откинул одеяло, всмотрелся сквозь прыгающие перед глазами мушки в угадывающийся рядом силуэт. - Эй, - Алина, одетая, свернувшаяся клубком, вслепую зашарила рукой по простыне, - где одеяло, холодно. Нет, кошмар не воплотился, случилось что-то другое. Даня не мог обдумывать, что - его снова выключало из реальности, и он успел накрыть их, прежде чем его опять сморило. На этот раз сон не состоял из одного мутного ничего - Даня снова был в Оберстдорфе, снова безнадежно валился на лед, но никто на этот раз не толпился вокруг него, никто не окликал - на льду он был один, за бортиком и на трибунах было пустынно, только трещали под потолком лампы, опрокидывая на Даню поток света слепящего и пожирающего. Даня сделал попытку встать - не вышло; изувеченная нога по-прежнему не повиновалась ему, и он завалился обратно на лед, ударившись при этом коленом. - Что с тобой случилось? Откуда появилась девочка, он не увидел. Она двигалась, как мимолетный алый всполох; Даня сначала увидел ее расшитую золотым пачку, а только потом - ее лицо, очень красивое, бледное и встревоженное. Она остановилась от него в полушаге; он безуспешно попытался подняться еще раз и увидел как сквозь пелену, что она протягивает ему руку. - Держись! Я помогу. Он не знал, кто эта девочка, хоть и предчувствовал, что она появилась здесь не случайно - ее присутствие напомнило ему о доме, от которого он был сейчас так далек и где отчаянно желал оказаться. Просто услышать родные голоса, забыть о случившемся хоть на секунду, напомнить себе, что, несмотря ни на что, он не одинок. - Спасибо, - проговорил Даня вполголоса и, потянувшись к незнакомке, вложил свою ладонь в черной перчатке в ее, затянутую в красную.