Отвори мне дверь

Алина открыла дверь не сразу - и, порывисто поцеловав Даню в щеку, тут же умчалась вглубь квартиры, откуда, к его удивлению, доносились еще чьи-то голоса. - У нас гости, что ли? - поинтересовался он, проходя в кухню, и тут же увидел воочию ответ на свой вопрос. Ответов было два - две девчонки, Алинины ровесницы, сидели вместе с ней за столом; одна, разложив перед собой что-то, напоминающее хирургические инструменты (а, может, пыточные орудия), старательно вырисовывала на ногтях Алины пестрый узор из лака и стразов, а вторая, наблюдая за этим, наполняла свой бокал вином. Она же и заметила Даню на пороге и, приветливо улыбнувшись, махнула ему рукой. - А мы тебе пива взяли. Там литраха в холодильнике. - Спасибо, - отозвался он, все еще немного ошеломленный; протискиваясь мимо стола (кухня явно не была рассчитана на то, чтобы вместить четырех человек сразу), он бросил вопросительный взгляд на Алину, но она его как будто не заметила и вообще ничем не показала, что считает ситуацию чем-то из ряда вон выходящим. - Ну так вот, - девчонка, делавшая ей маникюр, продолжила свой прерванный появлением Дани монолог, - на Али рюкзак стоил четыреста рублей. Я еще думала, нужны мне эти пайетки или нет... - Они облетают быстро, - со знанием дела заметила Алина, - такой стрем получается. - Вот и я подумала. А с другой стороны: облетят, я еще один закажу! А этот отвезу в деревню. У меня там племянница живет, ей самое то в школу ходить... - Все лучшее детям, - с иронией заметила вторая девица и отхлебнула из бокала; первая посмотрела на нее с осуждением. - Да ты заманала. Мне-то оставь. - Да чего ты, - ответила девица умиротворенно, - там в морозилке еще бутылка. Обещанное пиво действительно нашлось, и Даня налил себе полную кружку с горкой пены и убрался из кухни, рассудив, что в этой девчачьей компании будет остро лишним. Расспросы он решил отложить на потом и засел в гостиной с планшетом, как сыч, слушая краем уха болтовню и смешки, доносящиеся из кухни. Обсуждали какие-то совершенно обыденные девочковые вещи вроде шмоток, причесок и сексуальной ориентации Камбербэтча; нередко Даня слышал, как смеется Алина, и это уверило его в том, что у нее, в принципе, все идет неплохо. - Кто это был? - спросил он, когда она проводила девиц в прихожую, захлопнула за ними дверь и вернулась к нему; забравшись рядом с ним на постель, она прижалась к его плечу, и он, поставив сериал на паузу, обнял ее одной рукой. - Мои подруги, - ответила Алина, как будто вообще не понимая, чему он мог удивиться; Даня не стал уточнять, когда последний раз видел рядом с ней кого-то, кого можно было назвать ее друзьями. - Оля и Тина. - Да, мы не представились чего-то... и давно ты с ними знакома? - Не очень, - Алина прикрыла рот ладонью, чтобы скрыть рвущийся наружу зевок. - У Тины собака живет, шпиц. Она его потеряла, писала в "Подслушано", чтобы помогли найти... ну, я и помогла. Мы бегали по парку, искали... История была совершенно в ее духе, и Даня не стал скрывать рвущуюся на его лицо улыбку. - Нашли? - Ага, - ответила Алина не без гордости. - Теперь часто вместе гуляем. Тина сейчас в техникуме учится, а Оля вот, маникюр делает, - тут она продемонстрировала Дане свои ладони с результатом проделанной работы, и он успел мимолетно порадоваться, что она, по крайней мере, не стала по старой памяти наращивать себе полуметровые когтищи, - круто, да? В маникюре он понимал еще меньше, чем в теории относительности, но такой вопрос Алина задавала ему не впервые - и ответ всегда мог быть только один. - Круто, конечно. - Вот, - довольная донельзя, Алина притиснулась к нему крепче и закрыла глаза, когда Даня погладил ее по щеке, - а ты что делал сегодня? Показывал своим салфетку-конфетку? - Нет, - усмехнулся он, понимая, что за давностью лет успел почти забыть про этот старый прикол. - Надо будет показать. Или, может, ты покажешь? Его слова заставили ее оживиться, поднять голову, недоуменно посмотреть на него. - Я? - А почему нет? Могла бы провести мастер-класс. Все были бы в восторге. Ее лицо омрачилось, и Даня, еще секунду назад не видевший в своем предложении ничего особенного, всей душой пожалел, что не родился, например, глухонемым. Или что ему под кожу не могут вживить какой-нибудь чип, который бил бы его током каждый раз при появлении у него намерения сказать какую-нибудь херню, причиняющую Алине боль. - Думаешь, - тяжело произнесла она, склоняя голову ему на грудь, - у меня бы получилось? - Что именно? Тренировать? - Да, - проговорила она. - Всерьез. Как делал ты. Он долго смотрел на нее, прежде чем ответить - вспоминал бесконечные истории, в которые они попадали, потому что Алине чрезвычайно сложно было пройти мимо чьего-то страдания или неудачи. Воспоминания рождали в нем нежность, слепую и безотчетную, распухающую в груди щемящими резкими приступами, и он не знал, как толком выразить его; ему упорно казалось в такие моменты, что любых ласковых слов, жестов, поцелуев будет отчаянно недостаточно, что она заслуживает много большего, а он в любом проявлении своих чувств будет жутко неуклюж и нелеп. - Не думаю, - Даня решился ответить честно, потому что неискренность задела бы ее куда болезненнее. - Не получилось бы. Она спросила совсем не обиженно, скорее с интересом: - Почему? - Ты слишком... слишком... - он замешкался, пытаясь подобрать определение, и в итоге брякнул какой-то бред, - слишком человек. Даня сам не понял, что хотел сказать - закономерно, что и Алина не поняла. - А ты? - спросила она, снова поднимая голову, устремляя на него пытливо блестящий взгляд. - Ты не человек, что ли? - Я... Ему не надо было много, чтобы запутаться; вопрос Алины лег ему на сердце муторной, тошной тяжестью, и Даня попросил сдавленно: - Давай не будем об этом. Она вздохнула, но замолчала, снова крепко обняла - желая то ли утешить, то ли выяснить доподлинно, человек ли он, бьется ли в его груди сердце, не кроется ли под кожей механизм, состоящий из пружин и шестерней. Неприятный для обоих разговор оборвался, но никто не подозревал, как быстро он им аукнется - уже через несколько ночей, когда Даня проснулся от того, что услышал из комнаты Алины ее истошный крик. - Что за... - он хотел позвать ее, но сиплый со сна голос почти не слушался; пока Даня выпутывался из одеяла, Алина успела распахнуть дверь и выбежать в гостиную. Пробивающаяся сквозь шторы полоска фонарного света попала ей на лицо, и Даня увидел на нем столь неистовый, сумасшедший страх, что у него самого кровь захолодела в жилах. - Алина! - наконец он смог ее окликнуть, но она даже не повернула к нему головы. Явно увидевшая во сне что-то, до смерти ее напугавшее, она не понимала, что ее кошмар кончился; чтобы она не вздумала метнуться на балкон или попытаться выскочить на лестницу, Даня подскочил к ней, схватил за руки, и она закричала вновь, почти зарыдала: - Нет, нет, нет! Я не хочу! Я не могу больше! Я не пойду! - Да что с тобой такое, - он продолжал держать ее, а она пыталась вырваться, даже ударить его кулаком в грудь, - Алина, проснись, никто тебя не... - Не пойду! Не пойду! Он говорил ей что-то, но она не слышала его; с огромным трудом, пытаясь одновременно и не навредить ей, и не дать сбежать, он подвел ее к кровати, усадил, потом уложил, накрыл одеялом, потому что ее трясло почти конвульсивно. - Я не пойду, отпустите, не надо... - Хватит, хватит, - забормотал он растерянно, поцеловал ее в лоб, потому что это было единственное, что он мог сделать, и бьющая ее дрожь как будто начала униматься. - Это просто сон, это неправда, давай, приходи в себя... Подействовали ли его увещевания или ее отпустило само собой, но она притихла, оставила попытки его оттолкнуть, и он лег рядом, оставаясь настороже, опасаясь даже дышать слишком громко, чтобы не толкнуть ее ненароком обратно в водоворот пережитого ужаса. Сколько они так пролежали, Даня не осознавал; может, он даже успел задремать, но очнулся тут же, когда Алина зашевелилась, поворачиваясь к нему лицом. - Это ты... ты здесь... Даня понял, что "камень с души свалился" - далеко не фигуральное выражение. - Ты что-нибудь помнишь? - беспокойно спросил он, заглядывая Алине в глаза, но видя в них одно лишь болезненное изнеможение. - Что тебе снилось? - Тренировка, - прошелестела она, и он прикрыл глаза, надеясь угомонить приступ ввинтившейся в грудь боли. Он предполагал, конечно, что Алина увидела во сне что-то, связанное со спортом, но к ее прямому ответу оказался потрясающе не готов. - Что надо идти на тренировку... Он вспомнил все разы, когда она, уставшая, почти отчаявшаяся, говорила: "не могу" и получала неизменный ответ "можешь". Терпи, преодолей, перешагни через себя - и все окупится. Все всегда окупается. Если этого не происходит - значит, ты, и только ты, делаешь что-то не так. - Тебя ведь тоже заставляли, - вдруг произнесла Алина чуть тверже. - Ты говорил, что не любил хорео... Даня поморщился. Он думал, что эти воспоминания давно загнал туда, где они никогда о себе не напомнят - но умертвить их не смог, и они продолжали подспудно тревожить его, иногда врываясь в его голову непрошеными гостями, а последние месяцы делали это особенно часто, подтачивая его и без того шаткое внутреннее состояние. Откровенно говоря, они яйца-то выеденного не стоили - многие переживают период отторжения, кризиса, подросткового буйства гормонов, в конце концов; то, что он скандалил когда-то с мамой, заявляя, что лучше нее знает, что ему нужно от жизни, спустя столько лет не вызывало у Дани ничего, кроме скептического смешка. Для него вообще оказалось сюрпризом, что Алина еще помнит об этом. - Было дело, - признал он, стараясь скрыть обуявшее его беспокойство и неловкость. - Давно... - А что потом? Перестал быть против? Даня задумался, плохо понимая, к чему она клонит. - Не знаю. Перерос, наверное. В конце концов, так нужно было... - Нужно для чего? На короткий момент повисла тишина. Даня был уверен, что Алине пришел в голову тот же ответ, что и ему: для того, чтобы девочка, которую заставляли заниматься фигурным катанием, выиграла все возможные награды с программами хореографа, которого заставляли заниматься хореографией. Ну а потом они оказались тут, в темной спальне, наедине друг с другом, и оказалось, что награды не так важны - вернее, совсем не важны, а важно то, что Алина тянется обнять его и дрожит в Даниных руках, мучимая отголосками кошмара о том, что ей пришлось пережить. Кошмара, который если и оставит ее, то очень, очень не скоро. Может, поэтому мало кто уходит совсем, - подумал Даня, мягко перебирая ее волосы. Даже если закончил карьеру - все равно остаешься на месте, в мире, где все знакомо и разложено по полочкам, где никогда не выяснится, что ты ломался, позволял ломать себя и ломал других ради того, что на самом деле значит ничтожно мало, если вообще значит хоть что-то. - Помню, я спросила у тебя, почему ты это делал, - сказала вдруг Алина тихо и очень решительно. - Ты так и не ответил. А я теперь знаю. Даня издал нечленораздельный звук, который можно было трактовать и как вопрос, и как "давай, не тяни уже". В конце концов, если и мог кто-то окончательно приговорить его, то это была она. Он позволил себе только зажмуриться, и схлопнувшаяся темнота заговорила Алининым голосом: - Не в деньгах было дело. И не в славе, и... ни в чем. Просто ты хотел верить, что все, что произошло с тобой - все было не зря. За окном шумели деревья, терзаемые воющим ветром, и Дане показалось, что среди их ветвей затерялся и он сам - носимый из стороны в сторону, так и не нашедший, где толком приткнуться, изо всех сил пытавшийся придать себе значимости и рухнувшись наземь с высоты всех своих воздушных замков. - Ты права, - шепнул он, не выпуская ее - потому что ни одна из ее медалей не могла ей помочь, но объятия, возможно, могли. - Так оно все и было. И снова стало тихо; каждый думал о своем, пока Алина не решилась заговорить: - А я... можно, я останусь? Не хочу спать одна, вдруг снова... Даня чувствовал себя слишком вымотанным, чтобы серьезно задуматься, на грани фола это предложение или уже за ней. - Конечно, можно. Поспим вместе, - и все-таки добавил, почти машинально, - просто поспим. *** Несколько дней прошли в относительном спокойствии. Алину больше не донимали страшные сны, и она, перебравшись обратно к себе, не выбегала из комнаты по ночам. Иногда, лежа в постели и вслушиваясь в тишину, Даня пытался уловить звуки ее дыхания, и это занятие, конечно, не увенчивалось успехом, но отменно усыпляло его самого. Все изменилось через неполную неделю - Даня уже погасил в комнате свет и устроился под одеялом, как вдруг увидел, что к его кровати крадется темная фигура, закутанная в одеяло и сжимающая в руках подушку. - Что такое? - спросил он, приподнимаясь на локте. - Опять снится? Она не сказала ни "нет", ни "да", поинтересовалась только: - Можно? Даня подвинулся к стене, освобождая ей место, и она тут же устроилась рядом, натянула одеяло выше подбородка, так, что видны остались только макушка и сверкающие глаза. Что-то в нервозности, дерганости каждого ее жеста подсказало Дане, что ее намерения, возможно, простираются дальше обычного "просто поспать", но он не представлял, как спросить об этом - в конце концов, могло и просто показаться... - Обними меня, - попросила она, и Даня с удовольствием сделал это - привлек к себе и так замер, гладя ее по спине и чувствуя, как она мелко и жарко дышит куда-то ему в шею. - Тебе лучше? - спросил он, надеясь никак не выдать того, что от ее близости, ее тепла, ощущения, что она вот-вот растает, у него самого по всему телу побежали мурашки. - Ужасы больше не снятся? - Это не ужасы, - возразила она, касаясь его лица, будто пытаясь вслепую изучить его черты. - Я вижу только то, что было по-настоящему. - Алина... Она зажала ему рот кончиками пальцев, призывая к молчанию, и Даня коротко поцеловал их - чтобы спустя секунду целовать уже ее губы, податливые и горячие. Она, пытаясь повторять его движения, растерялась и задохнулась, отстранилась, чтобы глотнуть воздуху, но это была лишь мимолетная пауза - Алина торопилась вернуть поцелуй, будто подстегивала себя, будто боялась, что он может передумать. Ее руки требовательно потянули с него футболку; в ответ Даня раздел ее тоже, освободив от верхней части пижамы, погладил ее грудь, легко сжал между пальцами крошечный сосок, и она коротко застонала, не разрывая поцелуя и выгибаясь ему навстречу. Кто угодно бы потерял от этого голову, забылся, как в угаре, и позволил случиться всему, на что хватило бы разгулявшейся фантазии, подстегнутой вдобавок безумным желанием, и Даня успел подумать, что это вот-вот произойдет с ним, как вдруг его ударило, как ножом, отточенно и безжалостно: "Урод ты гребаный, ты что делаешь? И ты еще ее лапаешь? После всего?". Его прошибло испариной. Алина продолжала целовать его, подаваться его прикосновениям исступленно и почти яростно, не давая себе опомниться - и он пробовал вымести из головы все лишнее, вернуть все свои мысли к ней, но укротить их было невозможно, они лезли и лезли в голову, затмевая собой все остальное. "Сделал почти инвалидом, а потом трахнул". "Ничего не изменилось". - Даня... - она говорила с мольбой, смотря на него так, будто ее ждала казнь, а он обещал спасение. - Пожалуйста... "Беззащитная. Поломанная". "Покалеченная. Тобой". Понимая, что безнадежно проигрывает, сдается, не может выносить эти жалящие уколы, он отстранился - и она одновременно с ним сделала то же самое. Он все еще чувствовал желание, но размытое, похожее сейчас скорее на неприятный назойливый зуд; не надо было долго размышлять, чтобы понять, как он опозорился, и со сдавленным "че-е-е-ерт" Даня упал на подушку. - Что было не так? - Алина тяжело дышала, по-видимому, не без труда справляясь с собой. - Это я? Да? - Нет, конечно нет, - ответил он, чувствуя, как вся кровь бросается ему в лицо. - Это у меня в голове хрень всякая, и... Она взяла его за руку, и он ощутил, что ее пальцы тоже будто сделаны из льда; коснулся ее плеча и понял, что не его одного успело бросить в холодный пот. - Что с тобой? - напряженно спросил он; стыда он больше не чувствовал - тот, конечно, никуда не делся, просто его погребло, как лавиной, под валом страха. - Страшно стало? Алина дернулась, пытаясь не то кивнуть, не то мотнуть головой; ее плечи сгорбились, и вся она поникла, поблекла, как цветок, которого лишили воды. - Это не ты виноват, - произнесла она, беря его ладонь и прижимая к своему лицу; он чувствовал, что она готова заплакать, и в попытке утешения погладил ее по щеке. - Это... просто... я думала, это может помочь... - Помочь? От чего? Она помедлила немного, а потом ответила, перед этим свистяще и глубоко вдохнув: - Когда мне снятся... как ты сказал, "ужасы"... ты в них тоже есть. "Что и требовалось доказать". Он был готов поклясться, что слышит над самым своим ухом чей-то издевательский хохот. - И ты хотела... - Я не знала, что еще делать! - воскликнула она. - Не хочу об этом думать, но думаю все равно! Подумала: может, если это случится, то я перестану... В потемках сложно было искать, куда они бросили одежду, и Даня привлек ее к себе, полуобнаженную, но в этих его касаниях не было уже и тени намека на большее: она переживала минуту безнадежности, спрятав лицо на его груди, а он бормотал что-то, как ему казалось, успокаивающее: - Ну ладно, ладно, только себя не вини. В конце концов, мы друг друга стоим. Парочка... Она глянула на него, и он с радостью увидел, что она пытается улыбнуться - хоть и получается какая-то вымученная гримаса. - Просто, Алин... мне кажется, это не так должно сработать. - Как? - Мы не начнем друг другу доверять, потому что переспим, - вздохнул он, смиряясь с сегодняшним поражением. - Мне кажется, это должно произойти... в обратном порядке. Она кивнула, соглашаясь, а потом они, все-таки отыскав свои вещи, улеглись спать - вернее, уснула одна Алина, удивительно быстро, едва коснувшись головой подушки, а Даня, устремив свой взгляд поверх ее плеча, невидяще смотрел в темноту. Оттуда на него смотрели тоже - темная, угрожающая фигура, которая норовила жадно потянуться к Алине, и Даня сгреб ее, спящую, в объятия, чтобы защитить, отгородить, чтобы тот, другой никогда не смел ее тронуть. Главным было не думать, что он и другой - это одно лицо.