Отвори мне дверь

Показав паспорт бугаю на входе - тот подозрительно прищурился, но все-таки пропустил, - Даня вошел в сумрачное помещение, где сейчас не было почти ни души. Бар открылся с полчаса назад, и поэтому столики пустовали, как и танцпол, а за барной стойкой, широкой, вытоптанной множеством ног, обнаружился только один посетитель - мужик средних лет в костюме и галстуке, перед которым, подливая ему в стакан из стоящей тут же бутылки, сидела Ника. Даня с первого взгляда не узнал ее - ярко накрашенную, одетую в исчезающие ярко-красные шорты и черный кружевной топик, фасоном больше напоминающий нижнее белье, - но услышал ее громкий, уверенный голос и понял, что не обознался. - ...поэтому неолиберальная модель экономики, которую нам уже двадцать лет преподносят как откровение - одна большая шляпа. Классическая экономическая теория оперирует понятиями труда и капитала, но ими ничего не исчерпывается! Посмотрите сами: после Второй Мировой в странах Европы экономика на подъеме, независимо от их модели хозяйства, а потом, после нефтяного кризиса в начале семидесятых... Увлекшись, она бы наверняка не заметила Даню, если бы он, приблизившись, не поднял руку; боковым зрением уловив его движение, она обернулась, и на ее лице отразилось радостное удивление. - Извините, я на минутку... Мужчина, кажется, был вовсе не против, что его оставили - покосившись на него, Даня увидел, что он смотрит выпученными глазами прямо перед собой и, кажется, с трудом переваривает то, что ему пришлось услышать. Сам Даня из монолога Ники понял чуть менее, чем ничего, но его это не покоробило - он давно привык, что они с ней подчас говорят на каких-то совершенно разных языках. - Хоть бы предупредил, что придешь, - сказала она ему вместо приветствия и, поставив перед ним рюмку, принялась наполнять ее из бутылки, которую предусмотрительно унесла от предыдущего посетителя. - Не надо, - Даня замахал руками, - я не хо... Ника, уставившись на него, приподняла брови. - Отказываешься от бухла? Заболел, что ли? - Я... Ему мучительно стыдно было сказать, что заплатить нечем - в карманах его уже который день не было ни копейки, а все его попытки найти хоть какой-то приработок были, казалось, заранее обречены на неудачу. Конец весны и лето - мертвый сезон; все разъехались в отпуск, никому не нужны подкатки, особенно у такого неудачника, как он. Ника посмотрела на него еще секунду, а потом, поняв все безмолвно и безошибочно, проговорила, подвигая к нему рюмку: - За счет заведения. Он не знал, благодарить ее за проницательность или проклинать; просто схватил рюмку и выпил, обжигая горло и кашляя - содержимое, по цвету и запаху напоминая виски, оказалось редкостным говном, хуже даже "Шотландского колли", который, по мнению Дани, можно было заливать в себя только от большой безысходности. Памятуя о том, что дареному коню в зубы не смотрят, он постарался, насколько смог, скрыть то, что его чуть не вывернуло наизнанку, но Ника, конечно, поняла и это. - Бодяга, знаю. Ее обычно с колой мешают, так еще можно пить. Зато, - она понизила голос и лукаво ему подмигнула, - никто ее не считает. Будешь еще? - Давай, - сказал Даня хрипло, и она снова схватилась за бутылку. Вторую порцию он выпил так же залпом, не давая себе передышки, надеясь, что хоть это поможет ослабить натянувшийся под сердцем холодный и скользкий узел, но не вышло - горячий ком выпитого прошел мимо и тошнотворным комом ухнул в пустой желудок. - Чего ты так рано? - спросила Ника, облокачиваясь на стойку и скучающе подпирая щеку сжатым кулаком. - Мы же только открылись. Вся туса после восьми. - Я... Он не знал, как объяснить, что с ним. Его прихватило прямо на улице - впервые в жизни, и он решил в первую секунду, что отъезжает в обморок или умирает: в висках застучало, перед глазами заметались мушки, а в груди взметнулся, распирая кости, такой дикий страх, что Даня смог не упасть, только схватившись за фонарный столб. Дышать он мог с трудом; казалось, его вот-вот вывернет, но его корчи над ближайшим мусорным баком не привели ни к чему - может, потому, что блевать было нечем, он не обедал, только залил в себя пару стаканов воды, чтобы дать себе хоть какую-то иллюзию сытости. Прохожие, конечно, решили, что он бухой, и торопились пройти мимо, награждая его брезгливыми взглядами - и от этого почему-то хотелось нелепо, по-детски расплакаться больше, чем от всего остального. Потом его немного отпустило, и он нырнул в метро, но поехал при этом не домой - зачем-то, сам не зная зачем, вылез в центре и, припомнив адрес бара, где работала Ника, поперся туда. - Чувак, - улыбка пропала с ее лица, сменившись выражением неподдельной тревоги, - ты в порядке? - Нет, - признался он, сдаваясь, капитулируя, потому что было уже все равно, - я охереть как не в порядке. Это было правдой. Идея перейти в танцы казалась удачной лишь поначалу, но в конечном итоге не привела ни к чему. Адской конкуренцией Даню было не испугать, он был готов ночевать на льду, если понадобится, но у него не было времени толком научиться, заявить о себе - на слуху были другие имена, он не пробился бы в сборную в этом сезоне, а семейные накопления таяли с каждым днем. Он старался ужиматься, экономить, растягивать деньги, как только мог, но этого было недостаточно, как и всех усилий, которые он положил к тому, чтобы остаться - все, что он мог теперь, это бессильно смотреть, как последние остатки его мечты утекают у него сквозь пальцы. Надо было уходить, заканчивать совсем, он видел это ясно и обреченно, но медлил, смутно и полуосознанно надеялся, что случится чудо, мысленно хватался за любую соломинку, за любой, даже самый мельчайший шанс. "Я ведь больше ничего не умею". "Я ведь больше нигде не нужен". Кажется, эти мысли были последними, пришедшими ему в голову перед тем, как ему стало плохо. - Ты можешь мне одолжить? Ника, наполнявшая рюмку в третий раз, чуть не перелила жуткий "эликсир" через край. - А... - кажется, даже ее богатого запаса матерных слов не хватило, чтобы выразить в полной мере, насколько она не ожидала подобного вопроса, - сколько? Вопрос "У тебя что, мало мажорных друзей, что ты стреляешь у меня?" она не произнесла вслух, но Даня все равно услышал его в ее интонациях. Он опустил взгляд, чувствуя, как начинает гореть лицо. Конечно, он мог бы попросить у кого-нибудь еще, но тогда неизбежно поползли бы слухи, все начали бы обсуждать за его спиной, что у него происходит, или, что еще хуже, ему сочувствовать, и он не смог бы этого вынести. Ника была другой - из других, она не относилась к фигурному катанию никаким боком. У нее бы никто не спросил. И она бы никому не сказала. - Я... я не знаю, - пробормотал он. - Сколько можешь. Она молчала, и ему пришлось все-таки посмотреть на нее. Он не удивился бы, если б услышал смех и душевное пожелание идти нахрен - у Ники, насколько он помнил, дела тоже обстояли не лучшим образом, ее отец разорился в кризис, и она пошла работать, чтобы как-то себя содержать, - но она с абсолютно непроницаемым видом поманила его за собой коротким кивком головы, и он пошел за ней. Обогнув стойку и зайдя в любезно распахнутую ею дверь, он оказался в подсобке - здесь были свалены ящики с бутылками, коробки с какой-то закуской, а у стены висела ветровка и потрепанный мешковатый рюкзак. Из него Ника, по-прежнему не произнося ни слова, извлекла кошелек, потом одним движением вытащила все купюры, что были внутри, и протянула Дане. - Держи. Больше нет, сорян. Он хотел поднять руку, но застыл, как оглушенный. Что-то внутри него отчаянно протестовало против того, чтобы брать эти деньги, твердило ему, что он поступает как полнейший козел - но желание продержаться еще хоть несколько дней оказалось сильнее, как и глухая, безнадежная вера в то, что эти несколько тысяч как-то его спасут. - Я... не знаю, когда смогу вернуть, - предупредил он, чтобы немного очистить свою совесть. - Я понимаю, - Ника кивнула и почти сунула ему в ладонь пресловутые купюры. - Бери, бери. Не боись, мне сегодня чаевых еще накидают. Ее последние слова немного его успокоили. Он даже почувствовал себя способным на улыбку: - Этот хрен в пиджаке, например? - Да если бы, - Ника сморщилась, как если бы ей под нос сунули кусок тухлятины, - жадюга. Про реформы Шредера он мне будет затирать, дебил... - Зато вам есть, о чем поговорить, - заметил Даня, пятясь к выходу из подсобки. - Знаешь... спасибо. Она, занятая тем, чтобы убрать кошелек обратно в рюкзак, обернулась к нему не сразу - несколько секунд он почти не видел ее лица, но ему все равно показалось, что оно мимолетно исказилось, как от приступа внезапной стреляющей боли. - Держись там, - наконец сказала она, взглянув на него пронизывающе и очень грустно, - ты справишься. Он не решился задаваться вопросом, кто их них двоих меньше верит в правдивость ее слов. *** Дети нестройным гуськом покидали лед, и в этот раз Даня заторопился за ними следом. Его взгляд быстро нашел за бортиком Ирину маму - та, подавая дочери чехлы и сумку, вполголоса ее отчитывала, а девчонка только кивала и шмыгала носом, низко склонив голову. - Не в ударе она последнее время, - посетовала женщина, увидев, что Даня приближается к ней. - Боится в Москву ехать. Не знаю даже, как до нее донести... - А я ей очень доволен, - спокойно возразил Даня, ничуть не кривя при этом душой. - Я бы вас хотел кое с кем познакомить. Он махнул рукой, и Алина, до сих пор сидевшая в углу катка со стаканчиком кофе, низко надвинув на лицо капюшон, поднялась со своего места, чтобы присоединиться к ним. Сцена вышла эффектная, почти как в кино: стоило Алине отдернуть капюшон назад, женщина ахнула и даже отступила, приоткрыв рот и запоздало прикрывая его ладонями. - Боже мой! - Здравствуйте, - Алина улыбнулась ей, но улыбка будто потерялась за ее серьезным, внимательным взглядом. - Вы ведь... как вас зовут? - Светлана, - проговорила женщина изменившимся от восторга голосом. Ира, выглянув из-за ее спины, звонко вскрикнула - и тут же примолкла, когда Алина в предостерегающем жесте поднесла палец к губам. - Мы можем поговорить? - Мы... - Светлана все еще была сама не своя. - Да... конечно... - Я побуду с Ирой, - вызвался Даня, и Алина удалилась со своей спутницей в сторону администраторской, которую Люся, предупрежденная обо всем заранее, согласилась ненадолго освободить. Она стояла тут же, неподалеку - наблюдала, сложив на груди руки, как они заходят в кабинет и за ними закрывается дверь. - Не выйдет, - сказала она спустя несколько минут молчаливого ожидания. - Я эту женщину знаю... - А я знаю Алину, - упрямо произнес Даня, и она подняла ладони, показывая, что ей нечем возразить. *** Они ждали, наверное, с полчаса; первой из кабинета резким, порывистым шагом вышла Светлана и, не говоря ничего, поманила за собой дочь. На Даню она не взглянула; ее выражение лица не сказало ему ровным счетом ни о чем - он только посмотрел, как они выходят на улицу, как мать, схватив дочь за руку, дергает ее за собой, и побежал навстречу Алине, которая в этот момент тоже вышла из кабинета. Она тоже не выглядела ни обрадованной, ни расстроенной - только очень сосредоточенной и как будто пришедшей к какому-то важному осознанию. - Пойдем отсюда, - негромко сказала она, и Даня молчаливо направился вместе с ней к выходу. Только у дверей он обернулся, чтобы махнуть Люсе на прощание, и успел увидеть, как она, качая головой, криво и невесело улыбается. С Алиной они не заговаривали, пока не зашли в кофейню - прошли пару остановок в молчании, думая каждый о своем. Пару раз Алина будто порывалась взять его за руку, но останавливала себя в последний момент, а он, движимый странным предчувствием, ни о чем не спрашивал, только ждал, пока она придет в себя после того, что ей пришлось сказать и услышать. - Что ты ей рассказала? - решился он, когда официантка поставила между ними чайник. Алина ответила так, будто это ничего не значило: - Все. - И... - это его несколько обескуражило; он попытался представить, как звучало это "все" и понял, что не может сделать это. - И она поверила? - Дело не в том, поверила ли она, - ответила Алина, разливая по чашкам ароматное содержимое чайника, - дело в том, что она услышала. - И что? Алина терпеливо подождала, пока с носика сорвутся и упадут в ее чашку последние темные капли. - Что олимпийская чемпионка Алина Загитова оказалась слишком слабовольной и нецелеустремленной, чтобы вернуться в спорт. Что она никогда не составит конкуренцию ее блестяще талантливой дочери... а у той будут все шансы затмить ее достижения. Повисшая тишина оглушала. Даня смотрел на стол перед собой и часто моргал, чтобы перед глазами не плыло; слова Алины он услышал как издалека, они донеслись до его сознания гулким, опустошительным эхом. - Мы ничего не изменим, - добавила она тихо и смиренно, - мы это не остановим. - Я знаю, - пробормотал он, еле шевеля губами. "Чудес не бывает. С нами - точно нет". Чай показался ему безвкусным и совсем не горячим; двумя глотками опустошив кружку, Даня откинулся на стуле, посмотрел на Алину, пытаясь угадать, о чем она может думать. Но она не стала отмалчиваться - наоборот, заговорила быстро, почти давясь словами, будто они наперегонки стремились сорваться с ее языка: - Когда я была в больнице, я... много думала об этом. Как так получилось со мной? Почему не с кем-то другим? Чем я заслужила то, чтобы из меня сделали... кирпич для стены? Помнишь, как в той песне... Я могла хотеть или не хотеть этого - это никого не волновало, мне просто сказали, что это единственное правильное, что может быть, что ничего другого нет, и я поверила. И я верила все это время. До... до самого конца. - Можешь мне не рассказывать, - заметил Даня совершенно искренне. - Про меня решили, каких я высот достигну, еще когда я сидеть-то не научился... "И только попробуй не достигнуть. Только попробуй..." Алина посмотрела на него одновременно с пониманием и тоской. - Я знаю. Знаю. Ни ты, ни я - мы не выбирали, кем мы станем. Выбрали за нас. А мы пытались жить. "Пытались выжить". - Я не должен был... - Откуда ты бы об этом знал? Ты делал то, что было нужно и правильно. Я делала то, что было нужно и правильно. Мы... не ошиблись. Мы не знали, что можно по-другому. - Я мог бы и догадаться, - пробурчал Даня, но Алина его перебила: - С чего бы это? Ты мне сам говорил: я сам виноват, что закончил. Так всегда и везде - сам виноват, не стараешься! Если бы ты... если бы ты мог себе представить, что зависит и от тренера тоже... разве пришли бы мы ко всему этому? Разве все бы кончилось так? Он смотрел на нее, на ее лицо, так повзрослевшее за последние месяцы, и не мог сдержать несущуюся перед глазами череду воспоминаний - от самого первого и до последнего, рокового, на котором что-то сломалось, повернулось вспять, превратилось в собственный негатив. - Никто тебя не осуждал, - заметила Алина тише. - Ты вернулся в Хрустальный, работал... все было так, как и должно было быть. А потом... что-то изменилось. Да? - Конечно. Конечно, изменилось. Белое стало черным, а черное - белым; перемена эта была так стремительна, что Даню ослепило, и, пытаясь ориентироваться в этом новом, окрашенном в непривычные цвета мире, он бродил, как котенок, совершая один идиотский поступок за другим. Вернее, идиотскими они назвались бы в старой системе координат, в новой они были скорее... какими? - Когда я вернулась, - продолжала Алина с явным усилием, не давая ему додумать, - я думала, что то, что я испытываю, так и останется там... внутри стены. Что оно не для... другого. Но ты пришел, и... "Это ты пришла. Я просто долго этого не видел". Она потерянно замолчала, по-видимому, запутываясь окончательно; Дане тоже было нечего сказать, и он просто накрыл ее ладонь своей. - Пойдем домой. Она прерывисто вздохнула, и он увидел, что ее глаза мерцают - и от приглушенного света, и от плещущихся в них слез. - Пойдем, - согласилась она. - Пойдем, и... опять попробуем пожить. - Не хочу преувеличивать, - негромко заметил он, поднимаясь, - но, по-моему, у нас получается. *** Опять зарядил дождь, и они запрыгнули в так удачно подвернувшийся автобус, заняли места в дальнем конце пустующего салона. Алина села у окна, Даня - с ней рядом; обняв ее за плечи, он ощутил ее ответное движение навстречу и потянулся поцеловать в висок, и замер так, случайно наткнувшись взглядом на их размытое отражение в мутном, усеянном мурашками капель стекле. Обычные люди. Просто двое - те самые другие, на кого они никогда не ощущали себя похожими. Должно быть, мимо них можно было пройти, не заметив, а заметив - забыть за полсекунды. Никто не обратил бы на них внимания, никому не было бы до них дела - кого, в самом деле, всерьез интересуют тискающиеся в автобусах парочки... Ни медалей. Ни стартов, победных или проигранных. Ни чужих ожиданий. Ни груза ответственности. Только окрыляющее, эйфорическое в своей непривычности чувство, будто ты волен делать, что тебе вздумается, и никто не вправе тебя за это осудить. - О чем ты думаешь с таким видом? - смеясь, спросила Алина, заметив, что он не шевелится и едва дышит, и шутливо встряхнула его за плечо. Он притянул ее к себе ближе, коротко поцеловал, и она вспыхнула, даром что смотреть на них сейчас было решительно некому. - О том, что будет на ужин, - вовремя нашелся Даня, чтобы не вываливать на нее какую-то счастливую, сопливую, не приличествующую взрослому мужику чушь. Она, конечно, ему не поверила, и даже вид, что приняла его слова за чистую монету, сделала не очень старательно: - Конечно. Я могла бы и додуматься, что с таким видом ты можешь думать только о еде. - Ну почему же, - он нарочито нахмурился, - есть еще несколько вещей... Зардевшись окончательно, она отвернулась, и он продолжил, усмехаясь: - Хорошая музыка. Полуфинал Лиги Чемпионов. И то, что мы будем сегодня валяться, есть печеньки и смотреть кино, а не то, о чем ты подумала. Алина резко обернулась к нему, и он не удержался, добавил все-таки: - Ну ладно, ладно, и это тоже. Ее терпение лопнуло, и она, пользуясь тем, что автобус распахнул двери, притормозив на нужной остановке, звонко щелкнула Даню по носу и выскочила наружу. Он метнулся за ней, она - от него; догнать ее и схватить за талию, отрывая от земли и кружа в воздухе, он смог только у самого подъезда, когда она, торопясь вытащить ключи, уронила их себе под ноги. Впрочем, Даня не исключал, что она сделала это специально. *** По экрану поползли финальные титры, и Даня, зевнув, погасил его. Знакомство Алины с франшизой "Такси" можно было счесть удачным - первая часть понравилась ей настолько, что она потребовала тут же посмотреть и вторую. Даня не стал возражать, но в конце концов волнения сегодняшнего вечера взяли свое - фильм заканчивался, а он, как ни любил финальную погоню, с трудом боролся со сном и едва не выпускал планшет из рук. Не осталось сил даже встать и приткнуть его на зарядку, и Алина, чуть более бодрая, сделала это сама. - Спасибо, - бормотнул Даня, когда она снова оказалась рядом, хотел обнять или хоть коснуться, но все тело будто налилось свинцом, - что я могу для тебя сделать? Вопрос был из тех, которые задают вроде бы в шутку, а вроде бы и нет; он ждал, что ответит Алина, балансируя на грани сна и действительности, и она приподнялась от подушки, чтобы поцеловать его в лоб. - Спи без кошмаров.