Зимние наваждения (История с фотографией, часть 7)

*** Самые ранние электрички в Москву Ромига пропустил. Подгадал время, когда основная масса челов едет на работу, чтобы легче затеряться в толпе. Не стал брать с собой большой рюкзак: припрятал его в лесу, в буреломе. А в маленький, чуть менее потрёпанный рюкзачок первым делом сунул ту самую книжку, будто она могла послужить ему пропуском в родной Город. Заодно прихватил чистую тетрадь в клеенчатой обложке, пару простых карандашей и шариковую ручку. На Голкья ему ужасно не хватало письменных принадлежностей, а попытка выделать пергамент их беляночьих шкурок не увенчалась успехом. Тетрадку он мог бы купить, но вчера не сообразил, а тут подвернулась под руку — пусть будет! Ромига не знал, вернётся ли ещё в этот дом, и забирал с собой всё, что может пригодиться, одновременно уничтожая явные следы своего пребывания. Шагал сквозь лес — пытался строить планы на будущее, но выходило плохо: слишком много неопределённостей. Вообще-то, вся ситуация отдаёт махровой, ядрёной бредятиной! Однако реальность не плывёт, не мерцает, не сквозит сквозь закрытые веки, как видения Первой Войны, где Ромига однажды заплутал. Реальность тверда, упруга и однозначна… К примеру, как эта ель: можно постучаться об неё башкой — будет не только больно, но и синяк, и смола в волосах… Хотя, качественное, мастерское наваждение не разоблачишь без магии… А если тот, кто заморочил, сильнее тебя, то и с магией не разоблачишь! Ладно, вчера Ромига принял решение искать знакомых челов, значит, для начала, он поищет знакомых челов. А попутно — вволю насладится летним теплом, отогреется после снегов Голкья. День обещает быть погожим и жарким. Утро в лесу поистине прекрасно! В электричке — уже так себе, особенно, когда ближе к Москве в вагоны битком набилось челов. Ромигу не толкали, не затирали в толпе, но и не шарахались, как обычно от нава, полного магической энергией. Пассажиры теснились, потели и пахли, пытались доспать, вяло переругивались между собой… Долгожданная «Ленинградская»! Он вышел на платформу, но не рванул, как вчера, к Цитадели, а остановился, призадумавшись. Недалеко от станции — лаба Семёныча. Ромига предпочёл бы начать оттуда, но застать старика на работе в восемь утра прежде было почти без шансов. Вряд ли за одиннадцать лет старый сыч переписался в жаворонки… Если вообще жив! При мысли о геоманте-фотографе на сердце тяжело. Ромига должен был вернуть ему заклятие обещания, но так и не припомнил, как сделал это. А сделал ли? Ладно, к Семёнычу — позже. Сейчас самое время навестить другого знакомца, обитающего на улице Алабяна. Димку Осия, одногруппника и приятеля Романа Чернова, Ромига подстерёг возле подъезда. Узнал его сразу, хотя тощий паренёк успел заматереть во вполне представительного мужчину. Нав вывернулся ему навстречу из-за припаркованных машин с возгласом: — Дим, привет! Узнаёшь? Тот затормозил, поднял взгляд на нежданное препятствие — смотрел на Ромигу минуты полторы, старательно морща лоб — протянул: — Нет, а должен? Ромига скороговоркой напомнил обстоятельства их знакомства: первую практику на раскопках в Евпатории, некоторые совместные похождения. Чел слушал всё более озадачено, и Ромига заметил, что у него нет, совсем нет шрама поперёк левой брови, заработанного тогда же, в драке с местными ребятами. — Уважаемый, вы меня с кем-то путаете или разыгрываете, — сказал, наконец, Димка. — В тот год я действительно первый раз выехал на раскопки. Но не в Евпаторию, а в Новгород Великий! И следующие два года копал там же. И вас я вижу впервые в жизни. И простите, спешу. — Но вы же Дмитрий Евгеньевич Осия? — Да, я Дмитрий Осия, и я не страдаю провалами в памяти! — «Возможно, в отличие от вас,» — окончание фразы Димка не озвучил, он всегда был вежливый, но Ромига легко прочитал по губам. — Ладно, извините, обознался. — Чёрт знает, что такое! — донеслось ему в спину, — Вот просто чёрт знает, что такое! Трудно не согласиться! К Семёнычу — всё ещё рановато, и Ромига поехал в Универ. Родной факультет Ромки Чернова почему-то оказался не на тех этажах… Нет, говорят, последние лет двадцать Истфак никуда не переезжал, только собирается — в новый корпус за Ломоносовским. Ромига стоял у доски с портретами преподавателей и не находил тех, кого в первую очередь хотел бы увидеть. Одно лицо высмотрел, прочитал подпись: Вера Андреевна Колодина. Фамилия другая, но с человскими женщинами это норма… Глянул расписание — должна быть сейчас на работе. Веруня шла по коридору, прижимая к груди стопку каких-то папок, цокая каблучками, поблескивая стёклами очков. Всё та же маленькая, миленькая блондиночка, и до глубокой старости такой пребудет. Почему от взгляда на хорошенькое, чуть поблекшее личико — мороз по коже? Девушка стоит у двери и смотрит. Голубые глаза сияют, щёки цветут розами, губы зазывно приоткрываются: — Ром, неужели, ты так и не поцелуешь меня? Я знаю, не любишь. Но когда тебе это мешало? Зато я люблю, за нас двоих. Сделай подарок, поцелуй! Наверное, Веруня в хлам пьяна, раз одолела свою убийственную застенчивость. Ромига тоже не совсем трезв. Он делает шаг навстречу и нежно, шутя, обнимает её. Она запрокидывает голову, приподнимается на цыпочки, тянется обнять в ответ, виснет на нём всем своим комариным весом… Девичья ладонь как бы невзначай скользит по его левой лопатке, где под тканью рубашки и мороком скрывается магическая татуировка: «навский эскиз» работы мастера Даги… — Молодой человек, что с вами? — знакомый голос звенит беспокойством, и надо бы ответить что-нибудь осмысленное. — Простите, ничего. Последствия контузии. Сейчас пройдёт. Она смотрит на него снизу-вверх. Строго, по-преподавательски смотрит: мол, приходи в себя скорее, охламон… Ни тени узнавания в глазах, как и у Димки! — Вера Андреевна, возможно, вы сумеете мне помочь? Около десяти — пятнадцати лет назад здесь учился мой братец, Роман Константинович Чернов. Дневное отделение, потом аспирантура. Связи с семьёй он почти не поддерживал, а потом и вовсе пропал, как в воду канул. Я приехал в Москву, ищу его следы, всё-таки, брат. Пожалуйста, постарайтесь припомнить: Ромка был очень похож на меня, только постарше. Веруня поудобнее перехватывает папки: тяжёлые, наверное. Отступает чуть назад, мерит его задумчивым взглядом, в глазах мелькает явный женский интерес. Отрицательно качает головой: — Молодой человек, вы рождены, чтоб похищать девичьи сердца! — голос невольно срывается в бархатную, призывную хрипотцу. — У вас такая впечатляющая, запоминающаяся внешность… Если бы я десять-пятнадцать лет назад встретила кого-то подобного, я непременно бы в него влюбилась! — она улыбается мечтательно и тут же натягивает на лицо чопорное преподавательское выражение. — Увы, я никого такого у нас на не припоминаю. Может, ваш брат учился не в МГУ, а в Историко-архивном? Съездите туда, расспросите. Поверьте, мне ужасно жаль, что я ничем не могу вам помочь… Звонок на пару! Веруня спохватывается, извиняется, поспешно уходит — Ромига смотрит ей вслед, левая лопатка горит огнём. Да, душекрад снял с нава магическую защиту рукой этой пигалицы. Влюблённой девчонки, которую Ромига не воспринимал всерьёз, использовал, почём зря, расслабился, подпустил на опасно близкую дистанцию… И не пьяна она была, а под заклятием. Может, потому потом всё забыла? Но забыла не только Веруня, не только Димка. Ещё двое знакомцев, кого он отыскал на факультете, тоже посмотрели, как бараны на новые ворота! И в списке выпускников Роман Чернов не значился. Хотя, это-то как раз рутина Службы Утилизации. А вот подчистить человскую память — одиннадцать лет назад считалось нерешаемой задачей. А ещё знакомые челы каждый раз оказывались чуточку, да не совсем такими, какими запомнил их Ромига, и глупо уже игнорировать эту разницу, не объяснимую минувшим временем. Да, следует признать: все обнаруженные знакомые — немного другие, чем он помнит, Универ — другой, Москва — другая. Вчера Ромига скользил взглядом по несоответствиям, а сегодня нарочно цепляется за каждое, как в игре «найди десять отличий». Конечно, у челов всё меняется быстро. За одиннадцать лет эти торопыги много всего снесли и заново понастроили в своём городе. Но даже челы не воткнут на место новостройки — ветхую развалюху, не передвинут с места на место вековые деревья… Да, эта Москва — близнец его родной. Очень похожа, и тем сбивает с толку. Хотя, когда осознал разницу и пригляделся, уже непонятно, как мог перепутать?