Когда отступают тени

      Лорин выдыхает с тихим свистом воздух прежде чем открыть коробку. В ней оказываются пять писем от разной даты, даже из разных эпох. Пальцы устремляются к письму отца, но Лорин не даёт слабины: если уж начинать, то с самого начала. С истоков того, что произошло когда-то. Лорин откладывает письма в сторону, оставляя на руках одно — с датой 1905 г. на лицевой стороне и подписью — Александра Блэк. Бумага сильно пожелтела, и в некоторых местах стёрты частично буквы, но вполне можно разобрать содержание и автора. Лорин знает, что будет дальше, только легче от этого не становится.        «Я не хочу долгих предисловий, они тут абсолютно ни к месту. Да и подарит ли вам это успокоение? Мне кажется, нашему роду впредь это даже и не снится. Но я всё ещё надеюсь, что вы, дети и дети моих детей, доберётесь до этих писем в здравии и с желанием поверить в эту историю. Здесь нет ни одного приукрашенного слова, да, есть слепые пятна, но я просто не знаю, как такое можно объясниться на бумаге.       Так уж случилось, что у моей старшей сестры — Вирджинии — с рождения на лице было огромное тёмное родимое пятно, которое считали меткой дьявола или просто чертовщиной, предпочитая избегать её общества, а особенно — взгляда. Поэтому родители вели укромную и тихую жизнь, благочестивую, молясь и замаливая грехи, за которые их якобы так наказал бог, подарив такую дочь. С таким жизненным путём. Вирджиния не была уродиной, убери только это пятно, и она бы не уступала по красоте ни одной девушке в округе. Только никто не хотел видеть очевидного. С ней не играли, не дружили, порой кидали камни, если находили её в одиночестве под каким-нибудь деревом в роще или в поле.       Через несколько лет мама понесла меня, и родители боялись, что на свет появится такой же малыш с отметкой или ещё чего-то страшнее. Но, как говорят, на мне не было ни одного изъяна. К счастью, но и к сожалению тоже.       Я любила свою сестру тогда и люблю её и сейчас, когда пишу эти строки, только… только слишком многое успело произойти. Мы с ней были постоянно вместе, играя и придумывая очередные занятия, пока родители были заняты и руководили людьми на ферме или по дому — мы не крутились под ногами и нам не нужны были другие дети. Но время шло, и я становилась старше и красивее, по крайней мере, так говорили. Родители не могли упустить шанс и оставить двух дочерей без избранника. Поэтому я, в отличии от Вирджинии, стала появляться на балах в сопровождении родителей в то время, как сестра оставалась дома с нянечкой, которая воспитала нашу матушку. Она была из тех же людей, кто при каждом удачном случае напоминал Вирджинии о том, кто она такая и откуда появилась. «Дитя порока». «Испытание веры для этой семьи». Как будто она сама ничего не представляла, только своё пятно.       Мне же не искали любовь всей жизни. Просто я должна была оказаться в правильном месте и понравиться наиболее удачному молодому человеку, кого не смутит родство с Вирджинией, а, может, и не молодому — моего желания тут никто не спрашивал. Как я поняла позже, в то время я ничем не отличалась от сестры — мной помыкали так же легко, как и ей, просто это было в другом ключе.       И это был четвёртый выход в свет. Я уже устала танцевать и сидела рядом с матушкой, обмахиваясь веером и поддерживая светскую беседу в кругу замужних дам и их дочерей. Признаться честно, я чувствовала себя там лишней, думая о том, как одиноко сейчас Вирджинии. Рядом со мной остановился кавалер — я его не видела в наших краях. Следом подошёл хозяин дома и представил его нам. Это оказался Генри Штраус тридцати лет отроду, хотя сложно было дать ему столько. Он приехал издалека, был добрым и близким другом хозяина — это располагало к себе. Я помню, как меня в одночасье покорили его чистые голубые глаза, я даже перестала обмахиваться веером. Нет сил описывать это прошлое, снова переживая его и надеясь, что-то повернётся иначе — время беспощадно, мой друг. Через некоторое время мы решили пожениться, родителей устраивала такая партия, а я была по уши влюблена в Генри.       Только всю мою радость портила реакция сестры, день ото дня становившаяся только ядовитее и злее. Она перестала со мной разговаривать, игнорировала, когда удавалась свободная минутка между делами. Только и это было не самое страшное, хоть и было больно, что Вирджиния не может разделить счастье и порадоваться — я же никогда не ущемляла её и не обзывала. Но я была влюблена первый раз в жизни. Хотелось летать и кружиться, а она всегда возвращала с небес на землю, портив одежду, заколки, расчёски и косметику. А я всё терпела и молчала, ничего не говоря родителям, и, сглатывая сопли и слёзы, исправляла по мере сил. Вирджиния не хотела со мной об этом разговаривать, запираясь в комнате. Подсмотрев один раз за ней в замочную скважину, я увидела, она читает и произносит малопонятные слова, а порой ночью ходила куда-то. Её фигура растворялась в тумане, она приносила травы в плаще — и я опять же молчала.       В день свадьбы у себя в комнате я нашла несколько дохлых мышей, которые завернула в старую тряпку и вынесла во двор, быстро похоронив и чувствуя, как силы и терпение меня покидают. Я ясно осознала: это делает сестра и далеко не от обиды, а из-за ненависти и зависти. Ей бы тоже хотелось выйти замуж, но с таким пятном ничего ей не светило. Разве я была виновата в её участи?       Вернувшись в комнату, я нашла свадебное платье, над которым мы трудились несколько недель, разрезанным. Упала на колени и думала, что уже никогда не выйти замуж, не увидеть Генри в качестве мужа — сестра не позволит. Не помню, сколько так просидела, пока вокруг не начали копошится мама и служанки, пытаясь что-то придумать. Моё платье уже было не спасти, поэтому мама долго копалась в сундуке в поисках своего старого платья, ткань и кружево уже пожелтело. Казалось, что хуже уже не будет.       Наши лошади застревали в грязи весь путь до церкви, каждый раз уходя ниже и ниже. Я всю дорогу плакала и чувствовала — ничем хорошим моё решение не закончится. Оказавшись в церкви, народ всполошился, выдохнув и ахнул от того, как я выглядела. Обычно счастливая, я превратилась в жалкую и сопливую девушку, которую словно насильно выдают замуж.       Папа довёл до алтаря, удерживая на себе большую часть веса, потому что я отказывалась понимать, что это не дурной сон — свою свадьбу я запомню именно такой. У алтаря Генри, вовремя подскочив к нам, сразу взял мои руки, ища ответы на вопросы, что могло случиться за тот короткий срок, что мы не виделись. Священник приступил к обряду, но моя голова с каждой минутой всё больше была в тумане. В глазах слегка двоилось, а тело дрожало, только из-за тепла Генри я и держалась.       Неожиданно с грохотом открылись двери в церковь, и на пороге стояла Вирджиния вся сырая, грязная и ещё более злобная, чем до этого. Она шла к нам под перешептывания всех гостей вокруг. Когда она почти достигла первых рядов, перед ней встал отец, которого она оттолкнула и кинула небольшой тёмный мешок мне под ноги, выкрикивая слова: «Я проклинаю весь наш будущий род. Если ты сейчас выйдешь замуж, будущие семьи, как и наши с тобой, будут преследовать одни несчастья. По твоей линии будут всегда две дочери, и старшая всегда должна будет выйти замуж первой. Этого ты хочешь своим наследникам, сестра? Или дай мне шанс выйти замуж первой! Что тебе стоит подождать, а, а твоему принцу?». Высказав это всё, Вирджиния упала в обморок. Первое время казалось, что она не дышит. Её тело выглядело как камень.       Первый, кто пришёл в себя, был Генри. Он почему-то был так уверен, это ерунда, и он не верит в колдовство. Просто у Вирджинии помутнение рассудка, которое пройдёт уже завтра. И я поверила, сказав ему «да» и скрепив наш союз поцелуем под раскаты грома где-то на горизонте. Только звук ещё долго повторялся в голове, снова и снова. Генри обнимал меня, и казалось, что теперь ничто плохое нас не коснётся — всё было позади. Как же я ошибалась.       Дождь так и не унимался, поэтому решили переждать в церкви. Сестра как раз пришла в себя и, увидев нас в законном браке, заплакала. Она раскаивалась в том, что натворила, это нечистые силы задурачили ей голову, но всё это было серьёзно, она действительно в это верила. Никто тогда особенно не принял её слова близко к сердцу, считая, что она ополоумела. Окончательно и бесповоротно. Но мне всё равно что-то не давало покоя, как будто в сзади вечно стояла тень, которая исчезала, стоило только повернуться. И я надеялась, что это пройдёт со временем, особенно, когда мы переедем в дом Генри, оставив всё плохое позади. Я старалась не держать зла на Вирджинию, молясь за её душу и извиняясь за сказанные с горяча слова в душе.       Через год у нас с Генри родилась девочка — Кларисса — очаровательная малышка. С нами ничего не происходило, из обещанного сестрой, и мы забыли о тех словах Вирджинии. Из писем родителей я узнала, что она родила близнецов от крестьянина, который не побоялся брака с Вирджинией. Она остепенилась, вела хозяйство и время от времени их навещала, передавая мне письма, которые я, не распечатывая, кидала в огонь и наблюдала за тем, чтобы бумага исчезла вся, до последнего знака. Только через два года, ровно в день рождения дочки, муж сестры упал с лошади в обрыв. И сестра исчезла, прихватив с собой детей, в неизвестном направлении.       С этого всё и началось, и нас с семьей стали преследовать мелкие напасти и неудачи.       Я сломала ногу через год, зацепившись за корень дерева недалеко от дома. Повезло, нашли вовремя и успели спасти ногу, но я всю жизнь с того момента хромала. Но, видимо, несмотря на все эти несчастья, бог послал нам благодать — я снова была беременна. И на большом сроке в наш дом приходит плохая новость. Генри тяжело заболел, и врачи не предполагают, что он выкарабкается. К тому письму прилагалась записка, написанная неровным почерком: «У нас будет дочь, назови её Оллин». И я боялась, что предсмертное предзнаменование мужа сбудется, тогда Вирджиния не врала, когда говорила, что они прокляты.       Я проплакала оставшиеся несколько месяцев до рождения ребёнка, мало-мальски заботясь о Клариссе. Всё думала, не согласись тогда на брак — все были бы живы, но я не поверила в проклятье, в слова сестры. Потеряла мужа и сестру — кто знает, где она, до сих пор, которой хотелось справедливости — она ничем не была хуже меня.              В ночь рождения Оллин была гроза. И после того, как она сделала первый крик, в нашей семье больше не было никаких неприятностей. Как и обещала Вирджиния, проклятье перекинулось на новых сестёр — моих дочерей. Теперь малышки, вы, в опасности, и я надеюсь, что не станете совершать такие же ошибки, как и ваша матушка. Проклятья родной крови — одни из самых сильных. Как сильно ты любил, так и в несколько раз сильнее будешь ненавидишь.»       Лорин отрывается от бумаги, проводя по последней строчке — это правда, но Лорин смогла перебороть желание возненавидеть. Неужели можно было ненавидить сестру ещё сильнее? Откладывая письма в сторону, Лорин задумывается о том, что же всё-таки могло случится с Вирджинией? Выжила ли она? Куда отправилась? А как же её дети? Или смертью мужа она тоже заплатила свою цену за жизнь? Не теряя даром время, Лорин берёт второй конверт — Кларисса Штраус 1915 г.       «Для меня всё началось в 1910 г. Перед свадьбой бабушка передала письмо матери, которое та написала незадолго до своей смерти. Когда мне было пятнадцать лет, она заснула и не проснулась. Наверно, она просто устала жить без сестры и папы, которого я видела только в раннем детстве, чего совсем не помню.       Я верю в то, что случилось между мамой и тётей. И это оставило отпечаток и на нас с Оллин, которая не собиралась проверять правдивость слов матери на себе, как и я. Не хочу, очень не хочу, чтобы подобное повторилось, поэтому после своего замужества я организовала фонд семьи, в который систематически будут откладываться деньги, чтобы у всех остальных из нашего потомства был стимул не нарушать традицию и не проверять, какого это терять близких, не познав их ласки и не узнав лично. Я глубоко скучаю по маме и надеюсь, что там она встретила отца.       В 1913 г. у нас с Эдвином рождается первая девочка, которую назвали Александрой в часть матери. И после этого даже не было сомнений, что когда-то у нас будет ещё одна девочка и проклятье перейдёт на следующее поколение. И через два года появляется Беллатрис. И очень страшно смотреть на то, какой она растёт — чересчур строптивая и своенравная. Я не хочу думать, что с моими малышками что-то может случиться…»       Лорин поспешно закрывает письмо, открывая сразу третье письмо. Самое толстое из всех, в нём несколько листов, которые выглядят как дневниковые записи, и они принадлежат Беллатрис, той самой младшей дочери Клариссы, за чей характер она переживала. Она могла натворить что угодно. Лорин знает об этом.       «12 июня 1930 г.       Александра снова везде первая! Кажется, я вечно буду её тенью или жалкой копией. Она такая правильная, идеальная и думает о других. Я хочу думать только о себе и быть центром всего, чтобы мне поклонялись, любили и обожали — я это заслуживаю. Лучших тканей, лучших слуг, лучших женихов, но нет же — всё должно быть у Александры. Меня же только одёргивают по причине и без, чтобы я ждала своего часа. Я не верю в эти байки родителей про проклятье. Но когда я это сказала маме в чувствах и назвала её лгуньей и выдумщицей, лишь бы я только не мешалась под ногами, она залепила мне пощёчину. Первый раз я увидела, как она злится. И удивила не боль от больших и тяжёлых колец — её лицо. На нём читалась не скрываемое омерзение от моего поступка. Только вместо того, чтобы угомонить этим мои чувства, они сделали только хуже.»              «1 августа 1930 г.       У меня получилось! Патрик, которого присмотрели Александре в женихи и в которого она даже успела влюбиться, обратил внимание на меня — а это много чего стоило. Я добилась, чтобы он разорвал помолвку и выбрал меня. Видимо, Александра не позволяла ему себя трогать и зажимать в саду, когда как я терпела его мерзкие усы с запахом табака на своей коже с одной лишь целью — наказать сестру.»              «11 августа 1930 г.       Патрик просит моей руки у родителей, Александра тихо плачет в своей комнате, а мне они оба осточертели. Нужно было только внимание — его я и добилась. Пару дней назад на балу я встретила американца — вот это мужчина моей мечты, а не червяк-Патрик, не умеющий удержать свои руки. Луис и я влюбились с первого взгляда. Надеюсь, у родителей хватит ума отказать Патрику и выставить его за дверь пинком под зад, потому что я буду отрицать любую мерзость, что он скажет. У нас ничего не было и быть не может.»              «15 августа 1930 г.       Родители узнали о нашей связи с Луисом и отговаривают от брака — надо подождать, пока выйдет сестра замуж. Ага, конечно! Теперь десятилетиями ждать, когда на неё кто-то посмотрит с красными глазами и носом от постоянных слёз — она видите ли любила Патрика, а он так с ней поступил. Не хочу ждать, я люблю Луиса.»              «17 августа 1930 г.       Они решили использовать последний аргумент — деньги из семейного фонда, в который откладывали средства всю жизнь. Я возьму их, уверена, что нам с Луисом они понадобятся, только семье необязательно знать об этом. Пусть думают, что я соглашаюсь на их дурацкие условия.»              «21 августа 1930 г.       Мы сбежали с Луисом и деньгами. Через пару часов мы доберёмся до священника, который согласился окрестить наш брак. Я сжимаю руку Луиса, вдыхая его запах, пока он держит чемодан с деньгами на наше будущее. Не знаю, что ждёт нас дальше, но я уверена, это будет долго и счастливо.»              «22 августа 1930 г.       Дурацкая гроза длится уже несколько часов с нашего бракосочетания, и мы опаздываем на корабль в Америку. Я со спокойной душой прощаюсь с Англией — меня тут ничего не держит, пусть Александра живёт тут под вечными дождями и плачет по Патрику.»       Следующая дата очень отличается от тех, что шли до этого. Как будто кто-то специально оставил только наиболее важные выдержки.              «9 ноября 1945 г.       Последнее время не отпускает чувство: с нами живёт кто-то ещё. Прячется в доме, перебегая из одной комнаты в другую. Иногда я слышу шёпот и тихий смех, которых просто не может быть. Луис советует сходить ко врачу, но я знаю, мне не кажется. Это всё по-настоящему. Я склонна верить тому, что проклятье правдиво и ждало своего часа. Оно заставляет поверить. Постоянно бьются зеркала и посуда, Луис со смехом говорит, что к счастью, но это неправда.»              «13 ноября 1945 г.       Луис попал в больницу, упав с лестницы и проломив голову. Врачи говорят, он поправится — ничего страшного, но необходимо побыть под наблюдением врачей некоторое время. Теперь я долго нахожусь одна в доме и мне страшно. Что-то грядёт. Я пишу эти строки в ванной, закрывшись на замок. Кажется, я слышу шаги…»       Почерк становится мало разборчивым.       «Я давно хотела написать семье и извиниться, но никак не набиралась сил. Прошу у вас прощение, что думала только о себе. Это ничего не изменит. Но я люблю вас и очень скучала…»       Запись обрывается. На следующей странице появляется совершенно другой почерк.       «Я — Александра Мотт, сестра Беллатрис. Сейчас начало 1946г., недавно пришло первое письмо Луиса за всё время их побега. Он пишет, что Беллатрис умерла от рук грабителя, пока он лежал в больнице. Сейчас с ним всё хорошо и похоронит сестру в Америке. Дела идут в гору, и он пока не может уехать, поэтому посылает дневник Беллатрис, и надеется, я не стану брать во внимание всё, что она писала, последнее время ей якобы не здоровилось. Собственно, мне тоже.       Вторая беременность проходит не так легко, как первая. Весть о сестре, которая покинула нас давным-давно, всполохнула во мне чувства. Из-за своей обиды я не искала с ней связи. Но я, наконец, узнала, почему Патрик захотел руки Беллатрис. Сердилась так долго, но это ни к чему не привело. Как только оправлюсь от родов — съездим к Луису. Я хочу повидать сестру, хотя бы прийти на могилу.       Мы с мужем тоже чувствовали на себе влияние проклятья, но обошлось без смертей и крови. Но я знала, на моих девочек падёт новая участь. Моя Мина и Сиэль, храни вас боже! Надеюсь, что она родится крепкой и сильной. Путешествие будет нелёгким.       Хоть и не были богаты, но снова откладывали семейный фонд. В будущем учтём ошибки, и он будет передаваться только после свадьбы. Ничего уже не сделаешь, иногда приходится просто следовать воле семьи. Разве кто-то из нас хотел такой участи?»       Последнее письмо будет от бабушки Лорин. Удивительно, что Лорин написал письмо отец, а не мать. Ведь именно по её линии вся эта история появилась.       Опускает глаза вниз и видит: Мина Хеллс, 1996 г.       «Что ж, за свою жизнь я успела повидать многое, но пока самое страшное и что действительно пугает — наше семейное проклятье. Эти истории в письмах, горестные судьбы женщин в нашем роду вызывают сочувствие и желание сделать всё, чтобы такое не повторялось. Я не хочу, чтобы кто-то снова пробовал нарушать традицию и ждать, пока это перекинется на следующее поколение.       Именно поэтому я вышла замуж за первого парня, кто устраивал родителей, но который ни капли мне не нравился, только чтобы Сиэль не опередила. Мне уже тридцать с лишним лет, но только сейчас посчастливилось, наконец, забеременеть. Я боюсь, что потеряю детей или что-то пойдёт не так. И этот же страх я вижу в глазах мужа.»              «1967 г.       У нас родились двойняшки: Роуз и Урсула.»              «1987 г.       Роуз нашла себе настоящего мужчину — моя бестолковая дочка, гоняющаяся за шмотками и сплетнями. Не знаю, как на неё и посмотрел Билл, такой серьёзный и умный, но я вижу, что он в ней души не чает. Наверно, за всё время это может быть одна из счастливых пар за поколения. Я знаю: на Роуз надежды нет, чтобы она достойно донесла до своих детей — если они будут — что и как нужно сделать. Надеюсь, Билл поддержит меня, и мы сможем следовать традиции и впредь.»              «1990 г.       Год рождения Лорин, какая же красивая малышка. Она так похожа на меня, надеюсь, что она не станет сопротивляться воле судьбы, в которую мы все попали не по своей воле.»       Лорин переворачивает бумагу, мечтая найти хоть строчку, но знает, что больше ничего нет. При прочтении в первый раз у неё возникали совсем другие чувства, сейчас же она старается больше их упорядочить и разложить по полкам. Сейчас её не покидает чувство, что она упускает из вида очень важную деталь из писем, именно то, что и привело её к тому, чтобы перечитать их, освежив памяти. На секунду Лорин теряет спокойствие и закрывает глаза руками, стараясь отключиться от других проблем, которые роем вьются рядом.       Деталь. Одна маленькая и важная деталь.       Лорин вскакивает на ноги, скидывая с себя письма, находя в голове ответ — гроза. Такая же гроза, как в письмах. С ней что-то не так, но почему сейчас и что они сделали с Лукасом неправильно?