Без права выбора

      Ло Бинхэ приподнял помятое лицо, смаргивая сонливость и оцепенение. В последние пару недель просыпаться было всё тяжелее и тяжелее, и приходилось поднимать себя всеми жалкими остатками сил. Полудемон всё ещё был достаточно могущественен, чтобы держать в подчинении Мобэй Цзюня, но с каждым днём в его теле становилось всё меньше и меньше энергии. Как будто прежде глубокая река быстро иссякала до тех пор, пока на скользких камнях не осталось лишь несколько жалких струек. Бинхэ буквально приходилось заставлять себя жить, и последнее, что держало его в этом мире — учитель.       Точнее, его тело.       Ло Бинхэ прижался лицом к подголовному валику, позволяя ткани спрятать в себе несколько позорных слезинок. Уже далеко не первых за всё это время. Учитель был бы недоволен и обязательно отчитал глупого ученика за то, что тот так много и горько плачет, растеряв всякую связь с реальностью. Ло Бинхэ был бы не против даже ругани. Только бы горный лорд проснулся.       Полудемон был вместе с Шэнь Цинцю в его последнем сне, который наставник спутал с реальностью — перед тем, как учитель погрузился в кому.       По крайней мере… В этом последнем видении учитель был счастлив.       Ритуал, сляпанный на скорую руку без учёта всех возможных опасностей, был обречён на провал. Мобэй Цзюнь как и прежде смотрел на Ло Бинхэ безо всякого выражения, но в льдинках-зрачках темнела ещё более холодная зима. Было ли это разочарование в способностях полукровки или простое недовольство от пребывания во дворце почти мёртвого человека, подросток не хотел разбираться.       Кровь Ло Бинхэ действительно уничтожила Неисцелимый яд. Но такое радикальное исцеление никак не повлияло на обожжённые газом лёгкие, обойдя вниманием эти повреждения — к глубокому разочарованию юноши. И отчаяние. Теперь было много отчаяния — и много времени, чтобы думать об этом. Все мысли словно кто-то завязал узелком, чтобы они вертелись по кругу, и все об одном: учитель на грани. Он почти исчез. Его скоро не станет, и Ло Бинхэ был тому причиной. Подросток довёл себя до того, что за каждым отблеском вросших во дворец льдинок мерещились ненавидящие глаза на родном лице. Теперь он боялся зеркал и приоткрытых окон: в каждом сквозняке слышалось осуждение. Ло Бинхэ. Да как. Ты. Посмел.       — Вы правы… Это всё я, — с тяжестью признался полудемон своему измученному отражению перед тем, как его расчертили трещины. Из груди поднялась истерика, и несколько зеркальных стен разлетелись вдребезги. Хрусь-хрусь-хрусь, недовольно ломались отполированные ледышки. Тресь-тресь-тресь, хрипели осколки под ногами.       — Я ухожу, — сухим голосом сообщил Бинхэ.       — Ясно, — так же сухо ответил Мобэй Цзюнь.       На второй месяц после того, как Шэнь Цинцю погрузился в мёртвый сон, Ло Бинхэ путём долгого самоубеждения заставил себя взять в руки Синьмо и разрезал мечом пространство между мирами, вместе с наставником покинув Царство Демонов. И слуги ледяного дворца вздохнули с облегчением. Мобэй Цзюнь… что же, его лицо так и осталось неподвижным.       Юэ Цинъюань едва не вырвал тело Шэнь Цинцю из рук его ученика. Ло Бинхэ еще никогда не видел главу Цюн Дин таким бледным и пугающим. Закусив собственную щёку, подросток вынуждал себя стоять на месте и молчаливо смотреть, даже когда во рту стало солёно. Он не чувствовал боли; перед ним мельтешили взволнованные заклинатели, кто-то требовал позвать Му Цинфана, и всё это было так тягуче и долго, словно боги, издеваясь, замедлили время. О, время действительно измывалось, то натягиваясь, словно сухожилие, то сжимаясь, пока совсем не исчезало. Ло Бинхэ не помнил, как оказался на пике Цан Цюн, не помнил, когда там появился Юэ Цинъюань, не помнил, как сидел под пристальными взглядами горных лордов, безэмоционально пересказывая всё, что случилось с ними в Бездне, а затем и в демонических землях, и как ошарашенные заклинатели теряли весь свой гордый вид, превращаясь во взволнованных и напуганных людей. Людей, что готовы были разорвать Ло Бинхэ на части — так он ощущал эти взгляды. О, он заслуживал всего этого осуждения. От ожидания неминуемой кары становилось даже как-то легче. По крайней мере, виновный будет наказан.       — Это всё моя вина…       — О чём ты говоришь, ученик Ло? — Юэ Цинъюань поднял глаза на подростка, и Бинхэ увидел в добрых, всегда таких ласковых глазах лорда то же разбитое вдребезги нутро, что скалилось из его собственного отражения. Ему стало дурно.       Глава Цюн Дин подал короткий знак другим, и заклинатели неохотно стали уходить, оставив Юэ Цинъюаня вместе с Бинхэ в бамбуковой хижине. Боги, юноша даже не понял, когда здесь оказался.       Наедине взрослый сильный заклинатель словно лишился всех своих сил, впервые сбросив маску и обнажив свою настоящую боль.       — Спасибо, — мужчина низко опустил голову, едва-едва поглаживая кисть Шэнь Цинцю, словно та могла разлететься на частички. Слабому, с распотрошёнными нервами наружу, что Ло Бинхэ мог ответить ему? — Ты спас его. Ты сделал всё, что мог.       — Нет. Нет, я убил его, — страшные слова сорвались с уст, заставив вздрогнуть обоих. — Демоны способны лишь разрушать и причинять страдания, и я такой же, как они.       А дальше была лишь тишина. Родной пик словно покрылся для Бинхэ пеплом — блеклым и сухим. Его пока что не выгоняли, заклеймив демоническим отродьем, но он не сомневался, что так и случится в скором времени. Совет всех горных лордов ещё не вынес своего решения, но это означало лишь то, что момент изгнания неумолимо приближался.       С ним почти не разговаривали — ученики пика погрузились в негласный траур, и в мимолётных, брошенных за его спиной взглядах, полудемон чувствовал всё то же осуждение, что отныне стало его привычным спутником.       Было холодно.       Одинокая свечка слабо плясала тёплым огоньком, тщетно пытаясь согреть огромную комнату. Юэ Цинъюань в полумраке замер на стуле рядом с кроватью. Половина его лица терялась во мраке, и тусклый отблеск зрачков напоминал звёздочки, что вот-вот погаснут. Всё его тело дрожало от желания прикоснуться, обнять, чтобы убедиться, что Шэнь Цинцю настоящий — и вместе с тем окоченело от страха. Разве имел он теперь право прикасаться к нему? Был ли предел той вины, что вновь и вновь ложилась на главу пика Цюн Дин неподъемным грузом? Он был так слаб. Он так устал.       — Глава Юэ… Пожалуйста, обнимите учителя, — Цинъюань вздрогнул от едва-едва слышной просьбы возникшего за спиной подростка-полудемона. — Думаю, учитель был бы этому рад. Он так любил вас…       Эти слова вонзились мужчине прямиком в сердце, и он обнял их, как невидимое лезвие, не позволяя вынуть из груди.       — Шэнь Цинцю любил и тебя, ученик Ло.       Юноша чуть заметно скривился и спрятался глубже в тень.       — Я предал чувства и доверие учителя. Я больше… не могу прикасаться к нему.       Юэ Цинъюань вздохнул. Повисло молчание, и хоть Бинхэ глубоко закрыл свою душу, заклинатель чувствовал, что понимает его. Он поднялся, тихо направившись к юноше; от движения воздуха огонёк свечи качнулся, и на холодных стенах заплясали размытые тени. Ло Бинхэ отшатнулся, но глава мягко приобнял подростка и подвёл к кровати наставника. Никто из них, кажется, до конца не понимал, что делает, но напряжённое молчание между ними словно начало ослабевать.       Ло Бинхэ колебался. Ему нужен был кто-то, кто подтолкнул бы его, и Цинъюань это сделал. Сейчас Шэнь Цинцю больше всего нуждался в дорогих людях, и хотя бы один из них должен был ему это дать.       Несмелое прикосновение к коже учителя принесло Ло Бинхэ ощущение сродни удару молнии. Подросток ошеломлённо вздохнул и прижался к Шэнь Цинцю, цепляясь за неподвижного наставника, словно от этого зависела его жизнь. Понимающе улыбнувшись, глава Цюн Дин тихо отступил, собираясь незаметно покинуть бамбуковый дом, чтобы в одиночестве закрыть на замок свои чувства, но был остановлен хваткой на рукаве.       — Глава Юэ… Вы тоже. Вы должны.       Оба обмерли. Свечка затрепыхалась, и огонь утонул в воске, погрузив всю комнату в кромешную тьму, освещаемую лишь блеклым убывающим месяцем сквозь окно. На единственной в этой комнате постели двое крепко обнимали не живого, но и не мёртвого горного лорда, надеясь этим прикосновением исцелить и его, и себя.