Ученик Убийцы

Капризное белорусское лето заканчивалось. Мы провели его в пыльной почти вымершей деревеньке на краю огромного леса. За прошедшие сто дней я успел миллион раз — это примерно десять тысяч раз в день — пожалеть о своём решении и пару раз сказать об этом вслух, а потом, естественно, пожалеть и об этом. За сто дней не было ни дня, когда я не получал новый синяк. За сто дней не было ни дня, когда я не натирал мозоль на какой-нибудь части тела. За сто дней не было ни дня, когда я не держал в руках оружие. За сто дней не было ни дня, когда я не сжимал зубы от боли. Но ещё за эти сто дней не было ни дня, когда я чувствовал себя в опасности. Мне было больно, холодно, горячо, неудобно, неприятно, отвратительно, и снова больно, больно и ещё раз больно, нестерпимо, до искусанных в кровь губ, до приглушённого плача в подушку. Но ни разу мне не было страшно за свою жизнь. — Стой ровно, — строго заметил он, прогуливаясь по берегу. Я стоял по колено в ледяной воде ручья в одних шортах, с заведёнными за голову руками. Накрапывал мелкий противно-прохладный дождик. Прошло, кажется, полчаса и меня начинало серьёзно колотить. Тёмные влажные пряди волос лезли в глаза и я всё время пытался их стряхнуть или сдуть незаметно для Джона. Тренировки на терпение я любил меньше всего. Наверное потому, что получалось у меня не очень. Я отлично бегал, быстро научился стрелять в неподвижную — или малоподвижную — мишень, и всё чаще уворачивался от его тяжелых кулаков в рукопашном, но выносливости мне катастрофически не хватало. — Я… — за каждое «не могу» я получал штрафную нагрузку. Сейчас он крутил в руках внушительного вида прут. И у меня закралось подозрение, что он может пустить его в ход при возможности. Поэтому я переступил с ноги на ногу, проглотил то, что собирался сказать, и вместо этого выдавил: — Стараюсь. — Старайся сильнее. Я не боялся, что заболею. Джон был очень точен в определении того, что может выдержать моё тело — куда более точен, чем я сам. Он ювелирно определял границу приемлемого вреда и никогда её не переходил. За эти сто дней я ни разу не болел. Даже наоборот: я никогда не чувствовал себя таким здоровым, как сейчас. Ну, если не принимать во внимание натруженные мышцы и синяки. К тому же нагрузка увеличивалась очень постепенно. Так что единственным, что получало неизлечимые травмы, была моя психика. Но тут уж как говорится: за что боролись… — Достаточно. Я покорно вышел на берег и замер, с надеждой глядя на лежащее на земле полотенце. Взять его я пока не мог. Подчинение значит подчинение. Джон еле заметно кивнул. — Разминайся, — велел он, наблюдая за тем, как я судорожно обтираюсь. *** Я готовился к тренировкам самостоятельно — и если мышцы были недостаточно разогреты, это была моя проблема. И моя боль, естественно. Он немного понаблюдал за мной, стянул футболку, скинул кроссовки и тоже принялся разминаться. Это значило только одно — рукопашный. Ну, или не совсем. Я мельком глянул на прут, который лежал у его ног. Зачем-то же он его раздобыл. И если я им до сих пор не получил — значит ещё получу. Я скользнул взглядом вверх и залип на широкую спину, испещрённую старыми татуировками и шрамами. Для своего возраста Уик выглядел офигенно. И последнее время я часто ловил себя на том, что хочу дотронуться до его мускулов, провести ладонью по его шрамам. Не мельком задеть во время боя, а именно дотронуться. Я давно это понял. Ну, что я не по девочкам. Ещё тогда, когда мои школьные друзья всей компанией получали разнос от директора за журналы с голыми дамами, а я безмятежно ждал их в коридоре. Меня голые дамы не интересовали. А то, что меня интересовало, я видел постоянно. В бассейне, в раздевалке, в душе. Какое-то время я даже был влюблён в лучшего друга, распоследнего натурала, но к счастью меня быстро отпустило. Остальные мои увлечения были как правило мимолётные и какие-то несерьёзные. Но, чёрт возьми, я никогда даже не смотрел в сторону своего тренера по водному поло, например. Или учителя истории… Может это что-то вроде Стокгольмского синдрома? Да, наверное, это он. Других объяснений, почему мне нравится профессиональный убийца почти в три раза старше меня, как-то не обнаруживалось. — Готов? — М? Мг, — на автомате ответил я и тут же получил тем самым прутом по бедру. — Ау! — Соберись! Раз десять схлопотав во время драки по разным частям тела этим проклятым куском дерева — это не считая кулаков, локтей, колен и чем там ещё он мог ударить — я не выдержал и психанул: — Это не честно! Он ещё раз наградил меня хлёстким ударом и остановился. — Чёрт! — Что именно не честно? — У тебя есть оружие, а у меня нет! После первой же недели он позволил мне «перейти на ты» и обращаться к нему по имени. Сначала было неловко, но я быстро привык и мне даже начало нравится. Что-то в этом было… Личное. И субординацию нисколько не нарушало. — Дэн, — он взял меня за плечи. — Я уже говорил несколько раз и скажу ещё столько, сколько нужно, чтобы ты запомнил. Твоё оружие — ты сам. В пистолете закончатся пули, нож у тебя выбьют, меч, трость, палку поломают пополам. Но самое сильное оружие всё ещё будет при тебе. Твоё тело. Слушай его. И внимательнее следи за моим оружием. Я имею в виду не прут. Ты понял? Я кивнул. В данный момент «моё оружие» орало только о том, что оно хочет обнимашек с «его оружием», как бы плохо это ни звучало… — Хорошо. Готов? — Угу. В этот раз я увернулся от удара. И даже раздал пару тумаков Джону до того, как оказался на земле лицом вниз и с вывернутой рукой. Я тихо зашипел. Он вообще не одобрял каких-либо проявлений боли или недовольства. Странно, что моя предыдущая вспышка эмоций прошла бесследно и он меня даже не отчитал. Но испытывать его терпение не стоило. Сейчас, лёжа на сыром лугу где-то в забытой Богом стране посреди Европы, сдерживая стон боли, весь в грязи, синяках и ссадинах, я казался себе последним извращенцем. Потому что всё это, начиная от ледяной воды ручья и хлёстких ударов, до крепкой мужской руки, прижимающей меня к земле — всё это мне чертовски нравилось.