Ученик Убийцы

Я слышал во дворе голоса. Или показалось? Да нет, точно слышал. — Джон? — тихо позвал я. Он не отозвался. Я вылез из-под одеяла и прислушался. Один из голосов принадлежал Джону. Я тихонько открыл форточку. На улице лило как из ведра и у меня было только одно объяснение, почему Джон не впустил гостя в дом: я не должен был услышать их разговор. — Нет, серьёзно, зачем ты приехал? — Я хотел посмотреть, как идёт подготовка. Отец? Голос был похож на отцовский. Нет, не может быть. Я нервно вцепился в оконную раму. Какого чёрта происходит? — Всему своё время. — Я хочу поговорить с ним, Джон. Сейчас. — Нет, Сергей. Сергей? Кто это вообще такой? И о чём ему разговаривать со мной? Слушать было тяжело: капли барабанили по стеклу, а говорили они по-русски, так что я не был уверен, что понимаю всё правильно. — Да почему?! Ты держишь его на цепи? Ты выбил ему все зубы? Он вообще жив? — С ним всё в порядке. Но он пока не готов. — Почти год прошёл, Джон! Да он уже по струнке должен ходить! — Он и ходит. У меня. Но ещё рано. Тон Джона был абсолютно холоден и безразличен. Как-будто он говорил не обо мне, а о какой-то вещи. Я сжал кулаки. Человек, которому я всецело доверял и полностью подчинялся, всё это время скрывал от меня что-то. Что-то, касающееся меня. Что-то, касающееся моей жизни. — Он должен быть моей марионеткой, а не твоей, Уик! У меня как-будто землю из-под ног выбили. Все было совсем не так, как мне казалось. Он никогда не переживал за мою безопасность. Он не учил меня защищать свою жизнь. Он готовил меня для кого-то… — Я вернусь через месяц, Джон. Он должен быть готов. Он должен стать для меня тем, кем ты был для Тарасова. Понятно? Я знал, что благодаря Джону Тарасов создал могущественный синдикат, знал, что Джон перебил всех врагов и конкурентов Тарасова. По сути, он был марионеткой. И я уж точно не собирался идти по его стопам. Трясущимися руками я достал из тумбы рядом с кроватью пистолет. Мне предстоял тяжёлый разговор, и я понимал, что кто-то может не выйти из него живым. Скорее всего это буду я — мне с Джоном не тягаться. Но и безоружным я быть не хотел. — Вряд ли это возможно, Сергей, — донеслось до меня. — Что ты сказал?! — Я сказал, что он не будет работать на тебя. Я нервно сглотнул. Что, чёрт возьми, вообще происходит? Что не так с моей жизнью? Кто и за что меня так сильно проклял? — Ты не можешь нарушить контракт. Кто-то взвёл курок или мне показалось? Я молился, чтобы это был Джон. — Я — Джон Уик. Я могу всё. — В это трудно поверить, но ещё ты можешь умереть. Прозвучал выстрел. Я вздрогнул. Если стрелял Джон, то нужно немного подождать — он войдёт и всё объяснит. А если стрелял этот Сергей… Мне нужно бежать. Или занять выгодную позицию и ждать? А вдруг Джон ранен, но ему ещё можно помочь? Я вылетел на крыльцо. Джон, мокрый до нитки, направлялся к дому, всё ещё сжимая в руке пистолет. На залитом дождём лугу лежал раскрытый зонт и мёртвый мужчина. Уику достаточно было одного короткого взгляда на меня, чтобы понять: я всё слышал. — Быстро в машину, — скомандовал он. — А документы? — Документы в бардачке. Дэн, быстро в машину! — Может я хотя бы оденусь? — я вылетел на улицу в пижаме и теперь на весеннем ветру мне было не очень комфортно. — В машину! — рявкнул он. *** Мы сделали первую остановку, когда проехали почти всю Беларусь и оказались на границе с Украиной. Он купил нам одежды и мы оба приняли душ в старой маленькой гостинице. Ночевать он не рискнул. Нам нужно было убраться из страны до того, как люди Сергея начнут его искать. Я до сих пор ничего не понимал, а Джон игнорировал мои вопросы. Вообще все мои реплики. На самом деле, я слабо понимал, почему я до сих пор следовал за ним и подчинялся его приказам. Надо было сваливать и разбираться со своей жизнью самостоятельно. Но я не мог уйти. Или не хотел? Второй раз мы остановились в маленьком городке недалеко от Киева. Здесь у Джона оказалась своя квартира и мы наконец могли выспаться. — Здесь безопасно? — поинтересовался я, устраиваясь на старом диване в гостиной. — Пока да. В гостиной свет был выключен, а на кухне горел. Он сидел там, за столом. Я видел только тёмный силуэт в ярком прямоугольнике света. Он был чертовски красив сейчас. И чертовски вымотан. По ссутуленным плечам, низко опущенной голове, напряженному постукиванию ногой было понятно, что он на грани. Он устал. Он раздражён. Он потерян. Он не знает, что делать дальше. — Зачем ты выстрелил? Он ведь давал ещё месяц. — Через месяц он бы приехал не один. — Кто он такой? — Ложись спать, Дэниел. — Расскажи мне! — я сел. — Почему ты не хочешь рассказать мне? — Потому что ты не готов это знать. Ложись. Спать. Он уснул через несколько часов. К счастью, он был слишком вымотан, чтобы вслушиваться в моё дыхание и сердцебиение. Кажется, он был слишком вымотан даже для того, чтобы услышать, как я выбрался из постели и закрыл за собой двери квартиры. Я любил каждую минуту последнего года. Каждое мгновение. Даже то, когда дикая боль в защемленном нерве заставила меня рыдать, как ребёнка. Любил, потому что он был рядом. Потому что он подхватил, удержал, избавил от боли. Но сейчас он не мог. Я понимал, что у него уже просто нет сил мне помогать. Когда он забрал меня из интерната — он знал, куда и зачем он меня везёт. Даже если эта цель отличалась от той, которую он мне озвучил. Тем не менее: у него был план. Сейчас мы просто убегали. Убегали от опрометчивого решения, которое он, видимо, не мог не принять. Убегать можно и одному. Так будет лучше. Да, точно. Нам обоим так будет лучше. Мы мешали друг другу двигаться дальше. Я был для него грузом, который он взвалил на себя по непонятным причинам. Он был для меня тираничным параноиком, скрывающим от меня правду обо мне же. Но как же мне тяжело было уходить. Этот человек меня сделал. Мажорный мальчик, который год назад выходил из дверей элитного американского пансионата и сдержанный парень, который сейчас выходил из подъезда старой украинской хрущевки не имели между собой практически ничего общего. Я понимал, что должен уйти, но всё, чего мне хотелось: чтобы он меня остановил. Пусть даже так жестко, как он тогда запихивал меня в машину под стенами дома, который так и не стал мне домом. Пусть даже жестче. Только бы остановил.