Осколки

Анастасия Павловна, такая на вид юная, что хочется называть её просто Настенькой, в окружении ребятишек — шумных, хватающих её цепкими лапками за подол цветастой юбки или за кончик длинной пушистой косы — смотрится никаким не воспитателем, а их старшей сестричкой. Серьёзной и строгой (когда нужно!) сестричкой, между прочим. — Ну-ка, поставили стульчики в кружок и сели все! — Сегодня у нас говорильное занятие, Настя Пална? — уточняет улыбчивый толстенький Вася. — Говорильное, да, — кивает Настенька, — на-вопросы-отвечальное, — развитие речи вообще-то, но детям ни к чему такие подробности. — Давайте каждый из вас мне… то есть, всем нам расскажет о своей семье. Про маму, папу, братиков и сестрёнок… — А кошка и попугай считаются? — с места выкрикивает шустрая темноглазая Катюшка. — А бабушка? Только она не с нами живёт, мы к ней в мамин отпуск в гости ездили, — торопится высказаться, подпрыгивая на стульчике, светловолосый Славик. — В деревню? — В Берлин! — Так, так, так! — Настенька машет маленькими ладошками, растопырив пальчики со свежим маникюром. На тёмно-синих ноготках серебряные звёзды и на безымянных пальцах по луне и кошке, весь аванс за эту красоту отдала. — Говорим по очереди. Вот сейчас мы Дашу послушаем. Нет, не тебя, Дарина, а Дашеньку Репину. Девочка выходит в центр круга, как актриса на сцену, — уверенная в себе и чуточку по-детски кокетливая. Худенькая, большеротая, веснушчатая, с тугими рыжими косичками. Золотистый лягушонок! Начинает громко и радостно: — Мои родители — папа Олег и дядя Богдан! — Погоди-погоди, Дашуль, — перебивает Настенька. — Родители — это мама и папа, а дядя — просто родственник. Дядя Богдан — это твоего папы брат? — Это моего папы муж! — гордо произносит девочка. Дети хохочут — так не бывает ведь, а Настенька… она растеряна, она просто не знает, как на это реагировать. И действительно, маму девочки воспитательница ни разу не видела… К обеду приходит сменщица Регина Дмитриевна, видавшая виды женщина и опытный педагог. Она любит с гордостью рассказывать, что пять лет отработала школьным психологом, хотя специального образования не имела. Хорошо работала, никому не мешала, сидела в кабинете и журнальчики почитывала, но зачем-то взяли на её место молодую сикараху, а ей пришлось вести труды у девочек, пока их совсем не отменили. Не девочек — уроки. Назвали по-модному технологией, велели вязанию да бисероплетению детей обучать для развития мелкой моторики. А не заставлять рецепты вкусной и здоровой пищи из кулинарной книги красивым почерком переписывать или разбирать-собирать на скорость швейную машинку, как когда-то на военной подготовке — автомат Калашникова. Теперь вот Регина Дмитриевна здесь — сопливые носы мелюзге утирает. И учит жизни всех, кто под руку попадётся: и пожилую нянечку, и медичку, и спортинструкторшу. И Настеньку, конечно, — её в особом порядке, так как относит к разряду совсем бестолковых сикарах. Когда Настенька слышит от неё это слово — сикараха, — ей представляется скоростная черепаха какая-то. Она делает вид, что не обижается; она даже по-своему уважает Регину Дмитриевну за её богатый жизненный опыт. — Я тебе как вторая мать, — не забывает напомнить коллега не по разу в день. А общаются они в день лишь по два часа, между прочим, — в пересменку. Своими сомнениями касательно родственников Даши Репиной Настенька, конечно же, делится с Региной Дмитриевной. Больше не с кем же! — Да гомики они! — громким, похожим на крик шёпотом заявляет та у кроваток загнанных на тихий час, но ещё не задремавших как следует детей. — Голубая семейка. Разве не заметно? Настенька морщит хорошенький носик, краснеет и качает головой: не заметно, нет, не похожи. Ну, разве что рыжий Олег со странным отчеством: у него длинные волосы, он часто носит что-то нежно-бирюзовое или провокационно розовое, и в разговоре у него проскальзывает этакая манерность. Но в то же время девчонка — точная его копия и папой зовёт как раз это щуплое кудрявое недоразумение, а высокого немолодого красавца Богдана Валерьевича именует дядей. Кто же на самом деле друг другу эти люди? Братья? Не может быть, совсем никакого сходства между ними. Настенька мучается болезненными размышлениями до конца недели и даже в выходные, отбывая на дачные шашлыки в компании симпатичного соседа Ванечки. Сосед Ванечка, не получив внятных объяснений по поводу Настенькиного затуманенного личика, беспокоится. Ревнует. В понедельник, однако, всё разъясняется. Настенька выходит во вторую смену, большую часть детей разбирают рано, на вечерней прогулке оставшиеся — Даша Репина и два мальчика — сосредоточенно лепят песочный замок. За рыжей девочкой приходит «дядя Богдан». Его Настенька стесняется гораздо меньше, чем Олега, про которого Даша сегодня выдала ещё одну потрясающую новость: оказывается, её папа работает «магом и волшебником». Детские фантазии ведь не на пустом месте растут. В этом Настенька уверена, хоть и не работала психологом ни пять лет, ни пять месяцев и даже дней. Всё разъясняется. Непутёвая сестрёнка Богдана Валерьевича умчалась на ПМЖ за границу, к белокурому красавцу-шведу, с которым от скуки познакомилась в интернете, пока сидела в декретном отпуске. В новой семье младенец оказался не нужен, и Светланка оставила Дашеньку чадолюбивому папаше. Ну, и ответственный дядюшка подключился к процессу воспитания племянницы. Тем более, перебравшемуся в столицу жителю глубинки снять приличное жильё — проблема. Это во времена молодости Настенькиной бабушки словосочетание «профессорская зарплата» звучало внушительно, а сейчас… Что там за оклад — кошкины слёзы! Побольше, чем в провинциальном Славске, но ведь и жизнь в Москве дорогая. А Олег по-родственному подешевле сдал угол в своих четырёхкомнатных хоромах. — А… бабушки? — всё-таки уточняет Настенька. Отец-одиночка — явление почти экзотическое, бабушек же, взявших на себя родительские заботы, немало. Вот как без них? — С бабушками всё не так просто, — вздыхает профессор Репин. — Наша со Светой мама умерла не так давно. Собственно, после этого я и решился на переезд… — Извините, — бормочет вконец растерявшаяся Настенька. — Ничего. Вы же не знали… А мать Олега в другой стране ещё с девяностых, у неё давно своя отдельная жизнь. Младшему сыну шестнадцать лет, непростой возраст — не до российской внучки ей. Надо же… Какие молодцы оба! Настенька вздыхает с облегчением. А она-то поверила этой ду… этой не очень умной женщине. Вот какой из неё психолог? Нужно будет ей сказать. Не про психолога, а рассказать всю эту историю, так напоминающую сюжет душещипательной мелодрамы. Или не нужно? Главное — сама она для себя всё уяснила. Нет никакой голубой семейки, и поводов для беспокойства тоже нет. * * * — Так, Олежка! Это ведь я от тебя дурных привычек нахватался, — ворчит Богдан. — Начал врать людям. Нет бы промолчать, а я такую мыльную оперу для Дашкиной воспитательницы сочинил — до сих пор стыдно. — Между прочим, — Локи резко поворачивается к нему вместе с крутящимся креслом, оставив на мониторе переписку в фейсбуке с женщиной, которую обещает избавить от сглаза, порчи, родового проклятия и половины денег на её банковском счёте. — Между прочим, я никогда не вру, ты знаешь. Если уж что-то говорю, то оно либо правда, либо… становится ею через какое-то время. — Жаль, у меня нет твоих суперспособностей, — усмехается Богдан. — А то сбылся бы напророченный Светке белокурый швед, пусть бы радовалась. Локи, вернувшись к диалогу на экране, молотит по клавишам быстрыми пальцами, прощается с клиенткой до завтра, вырубает комп. — Ты про свою американскую сестру? — интересуется он. — Или про мою Светланку? — Про обеих, — весело хмыкнув, произносит Богдан. — Пусть каждой по шведу достанется. Правительств Швеции нам же не объявит войну за это? Кстати… а почему это Светланку своей называешь? Ты с ней — что… до сих пор?.. — Ревнивый какой, — смеётся Олег. — Да мы с твоей однофамилицей только на финансовые темы общаемся. Она даже про Дашку никогда не спросит: как живёт, чем занимается, здорова ли… Мамаша называется! А от красивого светловолосого шведа я бы и сам не отказался. — Правда? — кажется, Богдан готов не на шутку рассердиться. — Ну… почти, — ухмыляется Локи. — Есть тут один седеющий профессор, который ничуть не хуже всяких шведских подданных. Богдан не выдерживает долгих разговоров, сгребает Олега с кресла в охапку и тащит на диван. Лёгкий он какой, не тяжелее Дашки, а ведь взрослый мужик. И волосы у него… — Твои волосы пахнут солнцем, Олежка. — Можно подумать, ты когда-либо нюхал солнце! Оно же раскалённое, не смей проверять и сравнивать. Ты дверь запер? А то ворвётся Дашка в самый неподходящий момент. — Не ворвётся. Она спит без задних ног, набегалась. Всё-таки… спасибо тебе за дочку, Олеж… — Ага, теперь спасибо! А тогда как орал-то. — Зря орал. Дурак был. Думал — уйдёшь насовсем к этой Светланке своей. — Дурак и есть. Тебе тогда не до меня было, а сидеть-грустить у окошка — не моё, знаешь ли. А, неважно. Главное — в итоге всё, как надо, сложилось — верно? — Конечно. Слушай-ка! А то, что у Светланки такая же фамилия, как у меня, — случайность, или… — Или, Богдан. Небольшая бытовая магия с документами, чтобы люди глупых вопросов не задавали. — Задают ведь всё равно. — Вот именно. Казалось бы, какое им всем дело до таких прекрасных нас… Завидуют, что ли? — Конечно, завидуют, Олежка. Почему бы и нет. Я сам себе иногда завидую. — Представь себе, я тоже. Это же просто неприлично — такими счастливыми быть, да?