Вокруг да около

Пьетра… помнит. Помнит как отвратительно прошел ее переходный возраст и насколько дети могут быть жестокими. Она помнит, как на перемене в нее прелетел камень, как куча ребят называла ее уродкой и как группка парней и девчонок из классов постарше избили ее за школой. Собственный дар был неуправляемым, и сбежать от неприятностей по собственному желанию просто не получалось. Максимофф помнит, как вытирала кровь с собственного лица, помнит, как мама обнимала ее за плечи ласково обещала, что все наладится (имена обидчиков она пыталась выведать у своего чада, да только получила шиш с маслом), а еще помнит, как ненавидела свой бестолковый дар. Но это было… …сейчас все по другому. — Да, я знаю. Они всегда кричат что-то в стиле «Бей уродца». Дети жестоки, — Пьетра садится на пыльную землю, рядом с плачущей девочкой. — Они просто не понимают насколько ты крутая. Покажи мне еще раз. Малышка шмыгает носом, вытирает глаза, а потом… в воздух поднимается куча мелких камушков. Ртуть мелочно думает, что малышка может обратить дар общения с камушками, на смертоносный град в стиле Кэрри. — Они говорят, что я ужасна. — Они идиоты! А ты крута, кнопка. Дурацкий пубертат, дурацкая школа, дурацкие гены. — Это будет тяжело, — скороход берет в свои руки маленькие ладошки девочки. — Но и я не сразу научилась управлять своим даром! Нет, я, конечно, крута. Но… даже мне понадобилось какое-то время на то, чтобы стать такой. И… не опускайся до их уровня? Они жестоки, но ты не обязана быть такой как они, кнопка, окей? Девчонка сияет как звездочка, радостно кивает и бежит к маме. Будто бы и не было слез, все легко и просто. Маленькое и победоносное чувство гордости разливается в груди Пьетры. Девушка мгновенно поднимается с земли, не успевает сделать шага по направлению к заветной клубнике (да-да, она для поселенцев, но черт возьми, она провела тяжелую беседу с маленьким ребенком, она определенно заслужила пару ягодок)… — О, привет, пап, — нет, серьезно, она все-таки сорвет эту клубнику. Эрик медленнее, ужасно медленнее Ртути, поэтому… Максимофф закидывает себе в рот клубнику. — Как дела? А я тут воспитательную беседу провела. Ну знаешь, дети, они такие… Девушка делает неопределенный жест рукой и собирается уже закрыть тему пубертата, детей и разговоров, но нет… Кто-то сейчас конкретно против этого, к примеру Эрик. — Бей урода? В голосе мужчины стали хватит на целый завод. Рядом стоящая коса буквально сворачивается в бараний рог. — Уродца, — поправляет Ртуть, и быстрее, чем разговор успевает утечь в неприятное русло, добавляет. — Но знаешь, зато все они активно лишались своих денег в старшей школе. А парочка дураков еще получили кучу постыдных уроков. И ты того… не злись. Это было давно. Эта странная забота в стиле Магнето. Он смотрит слишком пристально, словно ищет следы детской травмы на лице дочери. Ему не плевать и сладкое чувство собственной значимости снова разливается теплом в груди. Папка ее любит. И, кажется, он только что мысленно устроил геноцид для кучи школьников. Ох… — Так что там насчет курятника? И коров? Я могла бы обеспечить вас парочкой. Пап? Куда ты меня тащишь? Пусти. Ты же в курсе, что я могу сбежать в любой момент? Судя по тому взгляду, что Эрик на нее бросает «нет, не может». Эх, вот поэтому Пьетра не любит дурацкие серьезные разговоры, они так череваты другими серьезными разговорами. Главное, чтобы это не кончилось плохо для остальных.